Одним словом, в тот день я тоже не боялась, что кто-то придет и прикажет мне снова ложиться в постель. Я слышала, как Молли мирно похрапывает в своей кровати в комнатке напротив. Ночной гость мог разнести нашу парадную дверь, а она бы даже не пошевелилась.
Я попробовала поднять раму, но моим слабым рукам удалось сдвинуть ее всего на дюйм. Над горами на горизонте уже занимался холодный серый рассвет. Сквозь щель я услышала голоса, которые отчетливо разносились на морозном воздухе. Отец спустился, открыл дверь и сейчас с кем-то разговаривал. Я услышала, как он сказал:
— Я сейчас же отправляюсь. Пожалуйста, сходите на конюшню и попросите мальчика запрячь пони в двуколку!
В тот миг в меня словно вселился какой-то бесенок. Не большой и серьезный бес, а именно маленький бесенок, маявшийся от безделья. Мне вдруг ужасно захотелось поехать с отцом. Я решила, что это будет забавно… Конечно, если я попрошу отца взять меня с собой, он ответит, что об этом и речи быть не может. Зато конюху наверняка понадобится немало времени, чтобы запрячь в двуколку новую кобылку, купленную взамен прежней. Наша прежняя кобылка отличалась нравом кротким и безмятежным; она никогда не возражала против того, чтобы маленькие девочки садились на нее верхом. Бывало, после того, как я забиралась на нее, она спокойно позволяла себя запрячь. Но потом она состарилась, и ее отправили на одну славную ферму, где вдоволь кормили и держали в теплом стойле — во всяком случае, так сказал мне отец. Я знала, что это неправда и наша старая кобылка отправилась на бойню. Но мне не хотелось огорчать отца своими догадками, поэтому я притворилась, будто верю в его ложь во спасение.
В детстве я иногда задумывалась: а правда ли мы после смерти отправляемся на небо, или нас тоже отправляют куда-нибудь вроде бойни? Потом я, конечно, корила себя за такие мысли, потому что в Библии говорилось о небесах, о рае и аде. Я бывала на похоронах и проникалась печалью и смирением, слушая слова о вечной жизни… К сожалению, о пони в Священном Писании ничего не говорилось.
Итак, в ответ на слова отца я лишь кивнула и выразила надежду, что фермер будет иногда угощать нашу старушку морковкой, потому что она ее очень любит. Отец, явно испытав облегчение оттого, что я не разрыдалась, ответил: да, насчет морковки он совершенно уверен. Так я рано поняла, что иногда проще принять заведомую ложь, потому что правда слишком тяжела. Подрастая, я неоднократно сталкивалась с примерами подобного поведения. Хотя даже в истории с морковкой стало ясно: ложь нуждается в том, чтобы ее постоянно приукрашивали. Оглянуться не успеваешь, как необходимость лгать и приукрашивать ложь становится невыносимой.
Впрочем, в тот день меня заботило совсем другое: как влезть в одежду. Одевание было сложным делом, и я обычно прибегала к помощи Молли. Разумеется, о том, чтобы разбудить Молли, не могло быть и речи. Мне удалось самостоятельно надеть панталоны, нижнюю юбку и платье, но ботинки Молли унесла, чтобы их почистить, поэтому я сунула босые ноги в совершенно не подходящие к случаю легкие атласные туфельки, на плечи накинула вязаный шерстяной платок и сбежала вниз по черной лестнице.
Затем передо мной встала поистине неразрешимая задача: как выбраться из дому? Парадную дверь отперли, но бежать из дому через нее было рискованно. Там меня могли увидеть. Дверь черного хода была заперта, а я знала, что едва ли сумею отодвинуть тяжелый засов.
Спустившись на первый этаж, я вдруг услышала из кухни лязг и поняла, что кто-то мне помог. Высунув голову из-за угла, я успела заметить, что дверь распахивает Мэри Ньюлинг. Видимо, ее разбудил шум. Наша экономка в мешковатой ночной сорочке и клетчатом платке являла собой внушительное зрелище. К тому же вся голова у нее была в тряпичных узелках. Когда я в первый раз увидела ее ухищрения, очень удивилась. Зачем Мэри Ньюлинг завивает волосы, если они у нее всегда спрятаны под большим чепцом?
Высунувшись во двор, Мэри Ньюлинг громко осведомилась:
— Что случилось?
— Доктора вызывают на шахту! — отозвался незнакомый мужской голос.
— Господи помилуй! — воскликнула Мэри. — Что там — взрыв или свод обрушился?
— Ни то ни другое, хозяйка, только один труп нашли.
Только один труп? Даже я понимала: неизвестный имеет в виду, что смертельный исход всего один. Когда в забое падают стойки, поддерживающие свод, или взрывается рудничный газ, счет трупам ведется на дюжины, если и удается кого-то поднять. Большинство шахтеров в то время по-прежнему работали при свете обычных ламп с открытым пламенем. Молли Дарби будоражила мое детское воображение рассказами о людях, похороненных заживо среди угольных пластов, — под землей трудились и мужчины, и женщины, и дети. В шахте работали и отец Молли, и три ее брата. Даже ее мать в молодости ползала под землей по узким проходам с тяжелыми корзинками угля на спине — до тех пор, пока с ней не произошел несчастный случай, после которого она стала хромой. Именно Молли поведала мне о превратности судьбы: стоило сэру Гемфри Дэви изобрести взрывобезопасную шахтную лампу, в которой пламя закрывалось сеткой со специально подобранными отверстиями, как шахтеров стали загонять еще глубже под землю.
В наших местах угольное месторождение было сравнительно небольшим, самих рудокопов в центре городка мы почти не видели. Шахтеры и их семьи жили в особых поселках. Рядом с рудниками для них строились жалкие лачуги. Жизнь рудокопов тоже описала мне Молли. Если ночью кто-то переворачивается на другой бок, радостно объявляла она, соседи за стенкой падают с кровати! За каждым домиком помещался свинарник, обитателя которого тщательно откармливали, чтобы зарезать в начале зимы. Потом семьи рудокопов всю зиму питались солониной. Остальную провизию шахтеры, но договору с шахтовладельцами, обязаны были покупать в лавке при шахте; они расплачивались там специальными жетонами, которые не принимали в других лавках города. Молли пояснила, что жетоны называются «меной», и добавила:
— Благодаря им шахтеры не оставляют весь свой заработок в пивных.
Короче говоря, шахтеры жили довольно обособленно; а жителям городка тоже не слишком хотелось посещать шахтерские поселки.
В результате по отношению к ним у людей развилось нечто вроде суеверного ужаса. Шахтеры считались представителями какой-то особой расы, крепкими, выносливыми и самодостаточными. Они отваживались спускаться в темные недра земли, внушавшие большинству людей суеверный ужас.
Время от времени, если разговор заходил о шахтах, Мэри Ньюлинг вздыхала и замечала: жизнь рудокопов полна опасностей. Они зарабатывают себе на пропитание, ползая во мраке, как кроты. Вслед за этим Мэри Ньюлинг обычно принималась ворчать насчет того, как дорог хороший уголь и что один из местных управляющих только что построил себе роскошный особняк.
Мэри не понравилось, когда Молли Дарби взяли ко мне няней. Отец нанял Молли, чтобы как-то помочь семье Дарби.
— Доктор по доброте душевной забывает о здравом смысле! — ворчала Мэри. — Не в первый раз и не в последний, помяните мои слова!
Надеюсь, теперь вы поняли, почему я в детстве так мечтала попасть на шахту. Как известно, запретный плод сладок. Нет, конечно, под землю меня нисколько не тянуло, но ужасно хотелось хоть одним глазком взглянуть на шахтерский поселок. Темноту я не очень любила и всегда радовалась, слыша из соседней комнатки храп Молли Дарби. И все же я решила во что бы то ни стало пробраться в двуколку. Мэри стояла боком к двери и не видела меня. Дверь она прикрыла, но засов не задвинула. Я юркнула в чулан под лестницей. Мэри, тяжело вздыхая и что-то бормоча себе под нос, прошла мимо и начала подниматься по лестнице. Она встретила моего отца, который спускался вниз, и они стали переговариваться. Я поняла, что другой возможности у меня не будет.
Метнувшись в кухню, я приоткрыла дверь и протиснулась на улицу. Сада за домом у нас не было, только мощеный дворик. На противоположной его стороне располагалась примитивная конюшня с сеновалом наверху, где спал конюх. Сейчас во дворе царила суета. Уже почти рассвело. Я видела, как конюх и еще один человек, наверное, тот, который привез весть о несчастье, с трудом пытались запрячь в двуколку новую лошадку. Пони была красивая и норовистая. Ей явно не понравилось, что ее вывели из теплого стойла в такую рань, и она не скрывала плохого настроения. У меня на глазах она лягнула нашего гостя в ногу. С уст гостя потоком полилась ругань; некоторых выражений я еще не слышала и на всякий случай запомнила их, хотя и понимала, что они не предназначены для детских и женских ушей.
Улучив минутку, я обежала двор с другой стороны, пробралась вдоль стены конюшни и забралась в двуколку. Никто меня не заметил. Завернувшись в дорожный плед, всегда лежавший в двуколке, я забилась под деревянное сиденье.
Двуколка раскачивалась из стороны в сторону, пока конюх с помощником запрягали кобылку, пользуясь методом кнута и пряника. Потом из дому вышел отец. Когда он забрался наверх и взял в руки поводья, двуколка снова качнулась. Я лежала под сиденьем и надеялась, что посыльный с нами не поедет. Если он сядет в двуколку, то почти наверняка сразу заметит меня… Но посыльный не сел. Отец прикрикнул на пони, тряхнул поводьями, и мы отправились в путь.
Было очень холодно. Почти сразу я окоченела до костей. Стремясь поскорее попасть в двуколку, я пробежала по лужам, оставшимся после ночного ливня, и мои легкие атласные туфельки совсем промокли. Вскоре я пожалела, что не надела чулок. От вязаного шерстяного платка толку было мало: в нем оказалось слишком много дыр. Я дрожала от холода и боялась, что скоро замерзну до смерти.
Я попыталась хоть немного согреться, плотнее закутавшись в плед. Отец изумленно воскликнул:
— Какого дьявола?
Мы по-прежнему быстро мчались по неровной дороге; двуколку трясло и подбрасывало на ухабах. Отец не стал останавливать пони, а просто рявкнул: