Здания в огне.
Я вдохнул дым. Вода стекала с лица на голую грудь, порождая мурашки. Я глянул вниз, на теплую смятую постель - но ложная заря привлекала больше. Там тоже, казалось, было тепло.
Я уже пятился, чтобы набрать разбег и прыгнуть на крышу напротив, когда подумал: сладостный трах, какого рожна я делаю?
Мне пятьдесят лет, ради всего дрянного. Пятьдесят лет старости, а готов бежать по крышам в сторону кровавой бойни. Без цели. Просто ради того, чтобы быть там. Приходи-кто-хочешь.
Даже без рубахи.
Я потряс головой и поднял руку, будто приказывая какому-то траханому козлу убираться в ад. - Не мое дело.
Прозвучало неубедительно. Ни для кого.
- Не мое дело. - Так лучше. Вполне годно.
К воплям и стонам добавился сочный барабанный ритм. Стрельба. Очень громкая: крупный калибр. Хриллианцы прибыли.
Все, что нужно, узнаю утром. Когда перестанут палить.
"Хочешь, чтобы я засунул стареющую задницу в мясорубку?" Я монологировал для аудитории из одного слушателя. "Так посули выгоду".
Бог не ответил.
Я пожал плечами. - Делай что хочешь, - сказал я вслух. - Пойду в кроватку.
Сидеть на краю кровати. Склонившись грудью до коленей. Смотреть в пол. На мокрое пятно там, куда сплюнул воду. Пятно размером с ладонь, местами вода уже просочилась в дерево сквозь ветхую подстилку.
Она была на вкус как кровь...
А теперь, в тусклом свете пожара сквозь окно в скошенной крыше, она и выглядела как кровь.
Пушечный огонь и вопли.
- Дизрати голзинн Экк!
И бульканье все в том же черном болоте сна: каменные стены рушатся под кулаками, двое меня прыгают в спальню, полно криков и крови - тощий, бледный хуманс лежит, умирает поперек тела юной стриженой рыжеволосой...
И слюна капает с клыков-бивней, когда оба меня слышат плач из двух корзин у кровати...
Да в собачью жопу засуньте все пророчества!
Я натянул рубаху. Чуть подумав, добавил куртку и все остальное: ножи, пружинную дубинку, гарроту и запасные гранаты для автомата. Даже пачку зубочисток. Ибо никогда не знаешь, когда. И двинулся по лестнице.
На лестничной площадке ниже второго этажа я услышал голос Пратта. Отнюдь не полный счастья. Скорее казалось, он боится обделаться.
- Извиняюсь, господа хорошие. Прошу, отель закрыт, вам лучше пойти... нет, Кравмик, не надо!
Незнакомый голос протянул: - Ага, Кравмик. Не надо.
Слова сопровождались холодным двойным щелчком: взведен ударник револьвера.
Акцент у чужака был анханский.
Кто-то еще сказал спокойным тоном: - Сядьте. Оба. Рядом с девицей.
Я застыл в начале последней лестницы, шепнув: - Вот дерьмо.
В конце коридора виднелось окно. Я уже поворачивался, представляя, как лечу в переулок, с четырех или пяти метров, когда услышал: - Его вообще здесь нет.