Моя дыба склоняется, крутясь медленно, как звезды, что обязаны быть наверху, клонится назад, словно шезлонг, пока не ложится и перетруженная диафрагма спазматически расправляется с хрипами и сипами, качая воздух в легкие: вот настоящая причина, что я перетерпел того сына того старомодного бога.
Потому что они не хотят, чтобы я умер. Еще нет.
Кислород изгоняет тени из рассудка.
Я открываю глаза.
Мои руки - это мои руки, наверху на посеревших планках Y-образного креста. Похоже, судорога, пальцы скрючились когтями. Чья-то боль. Вижу судорогу, но не ощущаю. Рук и ног нет: куски дерева. Обломки камней. Может, наконец-то перегорел центр боли.
Может, ржавые штыри в запястьях и лодыжках перебили нервы.
Кровь на штырях темная в оранжевом свете походных костров. Набирается розоватости, когда скапливается и течет по коркам, по руслам на предплечьях.
Я не вишу на штырях. Крест сделан для грилла, руки примотаны. Не заслужил изделия по мерке. Штыри лишь не дают рукам выскользнуть из веревок.
Крест иногда опускается, снимая напряжение с рук и голеней, куда тоже вбиты штыри. Сейчас я пытаюсь поднять голову. Посмотреть на палачей. На тощезадых так называемых колдуний.
Сучек.
Нужно было догадаться, что это будут самки. Надо было знать. Как будто не сливался с Барандом. Нужно было знать.
Отец рассказывал историю - о конниках из далеких восточных степей? Или о номадах, не помню ни имени их, ни пустыни - которые приняли на веру, что мужчина годится лишь для войны; что мучения слабых делают мужчину негодным. Так что, когда они хватали человека особо презренного, и лишь бесконечные страдания могли ответить на зов пролитой крови...
Они отдавали его женщинам.
Самки пляшут вокруг в блестящих черных перьях, раскрашенные кровью, сосцы раздуты, и щиплют меня, и тянут за волосы, когтями царапают яйца и дразнят увядшую плоть всеми оскорблениями, какие знают. А когда устают, предлагают мне плевки и мочу в деревянной чаше, и жажда моя далеко превосходит отвращение.
В том и проблема. Страдание - роскошь. Мне не так больно. Недостаточно больно.
Еще нет.
Далеко внизу обширное поле костров заливает равнину озерцами цвета заката. Там Черные Ножи занимаются обычными делами Черных Ножей: готовят и моются и едят и пьют, шутят и пляшут, лежат и поют и борются и трахаются и делают все то, чем огриллоны заняты, когда ничего не происходит.
Мало кто бросает взгляд в нашу сторону.
Мудаки.
Прежде они не были для меня реальными. Даже те, с которыми я сходился грудь к груди. Они были абстрактными. Безличными. Природным бедствием. Потопом, пожаром, лавиной. Тем, с чем нужно разбираться.
Сейчас иное дело.
Сейчас я вижу их. Чую.
Знаю.
И если мне будет не слишком больно...
В том и проблема. Страдание - роскошь.
Это вам не Баранд. Совсем иной мир. Его и парней взяли далеко за пустошью; их жестоко использовали на месте. Там была горстка, далеко забежавшие налетчики. А тут совсем иной мир.
Что-то вроде затраханного альтинга.
И больше.
Мы не нужны им для вечеринки. Нас захватили про запас. Вопли и стоны, самую приятную музыку для ужина, издают другие огриллоны. Преступники. Трусы. Пленные из других родов. Да всякая хрень.
Но суть - острый конец кола в жопе... В том, что они пришли не ради нас. Они пришли сюда.