Прикрываю глаза и не реагирую, когда машина трогается с места. Кто сказал, что успешные, богатые люди фигней страдают, а всю работу делают обычные сотрудники, которые вряд ли ложками будут есть икру? Папа тоже пропадал на работе в конце каждого квартала и перед новым годом. Мой муж не особо отличался.
Давид трудоголик. Перфекционист. Дотошный. Наверное, поэтому его компания, его инициалы всем известны, все стремятся покупать украшения у него, зная, что там всегда качество, всегда оригинальность и неповторимость. И цены на любой кошелёк. В его магазин могут зайти и парочка студентов, решившие узаконить отношения, и парень со скромным заработком. Могут приехать столичные курвы на крутых тачках, специально прилетевшие в Сочи за побрякушками, так как в Москве личные работы Давида только в качестве выставочного экспоната, продажа идет по предзаказу. Обручальное кольцо, браслет и золотая подвеска в моих глазах приобрели астрономический ценник. У меня жизни бы не хватило, чтобы позволить себе эти украшения.
Работать в рекламном отделе намного интереснее, чем в приёмной у Давида. В течение дня я забегаю к мужу, чтобы сорвать не запланированный поцелуй, попытаться отвлечь его от глобальных дел, но увы, конец года не подразумевает лёгкость. Варя вроде показательно не лезет к мужу, компромат мне не присылает, но ее присутствие продолжает нервировать по сей день.
Давид до католического рождества впахивал на износ. Он не просил себя ждать, а я его ждала, мы вместе уходили из офиса в одиннадцатом часу вечера. Дома просто заваливались спать. Вместе. И утром все повторялось. Завтрак, дорога до работы, лифт, я выходила первая, он ехал выше. В течение дня забегала, но своих дел хватало, поэтому особо не отвлекала. Все продолжалось до этого двадцать девятого декабря. Утром тридцатого мы сейчас едем к бабушке Тамаре.
— Это было похоже на день сурка, — открываю глаза, Давид мельком бросает на меня из-под ресниц взгляд. — Неужели работа такая монотонная и скучная?
— Не всегда она скучная. Просто ты пришла к концу года, когда все нужно довести до логического итога и запланировать все на следующий год. Я ж не могу допустим с бухты-барахты выделить пятьсот тысяч на рекламу просто так, если не планируется никакого запуска новинок, или наоборот, нужно увеличить бюджет, так как заявленной суммы ничтожно мало.
— Мало, конечно. Что такое пятьсот тысяч? Пыф, ничего серьёзного. Вот пятьсот миллионов — есть где разгуляться, проанализировать контент, охват, сделать прогнозы.
— Тратить деньги веселее, чем зарабатывать их. К моей радости, мне нравится моя работа. Да, под конец года я жутко устаю, у меня одно желание — завалиться на диван и не двигаться. Поэтому каждые каникулы провожу сначала в родном городе, навещая всех родственников, отдавая дань уважения, потом удираю на семь дней под солнце, к морю.
— У меня все же есть небольшой вопрос.
— Какой?
— Ты дочь будешь забирать к себе? Я все же думаю, что ей лучше жить или с папой, или с мамой.
— Нет, — крепче сжимает руль, на скулах заходят желваки. — Жить с Миланой Хадя не будет.
— И с отцом она не живёт, с прабабушкой — это нормально. А это ненормально.
— Алён, я бы с удовольствием забрал дочь к себе, но мы работаем. Она не приспособлена ходить в садик, хоть частный, хоть государственный.
— Няня на постоянной основе.
— Я не хочу видеть возле ребёнка постоянно чужого человека, все же у бабушки все родные, случайных людей нет, все знают, как с ней обращаться, знают её потребности. Это очень непросто. Было легче, если бы она говорила.
— Почему эта проблема не решается??? С твоими деньгами можно в Германию, в Израиль, показать лучшим врачам, попытаться найти причину её молчания. Нет, вы сидите в своем мире, отгородившись от всего и оберегаете Хадю от реальной жизни. Какой она вырастет? Инфальтивной, не умеющей ничего самостоятельно делать, принимать решения, так как все делали за неё. Не верю я в глобальную проблему её молчания, все на поверхности. Ты, как отец, должен сделать все, что можно и нельзя, но пока я вижу и слышу одни отговорки и тысячу тупых причин не шевелить задницей.
— Я не хочу сейчас об этом говорить.
— Ты и раньше не хотел, и потом не захочешь. Я уже смирилась, что твоя прошлая семейная жизнь под замками, и мне туда доступа нет. Что ж, будем пробовать с тобой жить методами проб и ошибок, надеюсь не наступлю на те же грабли, что и Милана, когда ты решил пойти налево и развестись.
— Ты есть хочешь? — ощущение, что налетела на бетонную стену. Я смотрю на Давида, он сруливает с трассы, заезжая на заправочную станцию, при котором есть кафе. Судя по серьёзному лицу мужа, вопрос задан для вида. Мы выходим, в кафе заказываем кофе и латте, ещё вкусный на вид и запах куриный пирог.
Сняв пальто, садимся за столик в углу, подальше от проходящих людей. Давид крутит в руке бумажный стаканчик, наблюдая, как я разъединяю куски нарезанный пирог.
— Я об этом ни с кем не говорил, — голос тихий, слова ещё не подобраны и видно, что нервничает. Без понятия, о чем он сейчас, но понимающе киваю головой.
— Даже с бабушкой? У тебя с ней доверительные отношения.
— Бабушка только догадывается. Чтобы ты понимала, почему я так поступил, а не иначе, ты должна понимать, что девушка на Кавказе — это скромность, уважение к старшим, к родителям, к мужу, это всегда покорность и послушанье. Развод в наших краях не приветствуется, многие девушки соглашаются на вторых жен, только не развод.
— Ужас, — молчать не мой конёк, нужно хоть слово сказать.
— Милану я знал, рядом жили.
— Ты её не любил?
— Я ей симпатизировал, но она мне не была интересна для женитьбы, поэтому не следил за ее жизнью. Отец решил, что я слишком многое на себя беру в плане проф деятельности, решил приложить руку хоть в личной жизни.
— А ты не протестовал.