Между честью и истиной: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

 11 Майские хороводы

   Эгерт Аусиньш, гражданин мира, независимый журналист и путешественник, вышел из поезда "Аллегро" в Выборге майским вечером, совершенно непохожим на весенний. Между предыдущей его поездкой в город, тогда еще принадлежавший России, и нынешней прошло девять лет. Как и полагалось нормальному туристу, он для начала отправился в отель, чтобы получить ключи от номера и положить вещи, и уже по дороге обнаружил значительные различия вида города и людей с тем, что видел в прошлый раз. Во-первых, изменился внешний облик людей: одевались теперь более консервативно, закрыто и строго. Во-вторых, встречные очень четко делились на три категории. Реже всего на улицах мелькали пришельцы, яркие и пестрые, как птицы или тропические бабочки. Большинство встреченных инопланетян оказались одетыми в голубое и белое гвардейцами имперских легионов. Но и таких было немного. Из прочих одетых в нечто, имеющее выраженную форму и цвет, преобладали люди в черных и зеленых форменных комплектах - служащие спецчастей, обеспечивающих защиту края от инородной фауны. Этих оказалось достаточно. На улице в поле зрения постоянно маячило несколько фигур в зеленом или в черном. Изредка мелькали полицейские, МЧС и железнодорожники. Остальные выглядели блекло, бесцветно и невыразительно, создавая общий вид, вызывающий в памяти бытовые фотографии времен СССР. Большинство людей предпочитало короткие стрижки, многие мужчины носили короткие бороды, единственным оформлением которых было выравнивание. У всех шарфы прикрывали горло, но прохожие в перчатках попадались очень редко - так ходили только сааланцы. Жители края предпочитали шерстяные напульсники или митенки. Здания, однако, были в порядке, и улицы тоже. Большинство кварталов и дворов оказались закрыты и очень ярко освещены, это стало заметно, едва наступили сумерки.

   Зайдя в кафе поужинать, Эгерт узнал у официанта, что у него есть примерно час, чтобы поесть и добраться до отеля, потом наступит комендантский час до шести утра. До начала комендантского часа требовалось попасть в свой отель, чтобы не пришлось ночевать в полицейском участке, а то и на блокпосту. Следовало поторопиться, чтобы не нарушать закон, визу и так еле выдали. Туристов в крае почти не бывало, отчасти из-за инородной фауны, отчасти из-за санкций. Эгерт хотел видеть изнутри и то, и это и не планировал себе других приключений. Вернувшись в гостиницу, он зашел в бар и снова был удивлен. Из развлечений предлагались дженга, два лото, трик-трак, уно, целая полка головоломок, пять видов азартных игр и плазма с мультфильмами. Ни девушек, по вечерам приходящих в такие места, ни журналов, из которых можно взять их контакты, он не нашел. В туалете бара этих журналов, или хотя бы визиток, тоже не лежало. Тщательность зачистки не могла не вызвать уважения, но все же было слегка досадно: у девушек из гостиничного бара проще всего узнать самые нужные новости и детали. Впрочем, оставались телевещание, пресса и блоги.

   По телевизору в номере транслировались, на выбор, все те же мультфильмы и проповеди досточтимых. То и другое перемежалось видами фонтанов и ритуальных хороводов саалан. Это было и к лучшему: ранний подъем позволял попасть в Санкт-Петербург с хорошим запасом времени до комендантского часа, а увидеть предстояло очень многое. И кое-что нужно было еще найти. Эгерт надеялся найти не только что-то, но и кого-то, а именно Алису. Но надеясь найти ее живой и благополучной, он трезво рассчитывал найти прежде всего ее следы и какие-то сведения о ней.

   Блоги дали неплохой улов в виде развернутого взгляда со стороны граждан, ориентированных на власть. Нашелся даже разбор от психотерапевта или психиатра: автор не вполне внятно представился, а интересоваться глубже Эгерт не стал. Ему хватило и того, что заметка написана из Кировска, далекого и от Приозерска, и от сосновоборской зоны отчуждения, и от Петербурга - и вполне на свой лад благополучного. В полной мере авторской эту заметку в блоге назвать было нельзя, большая ее часть, почти половина, состояла из включенного в нее целиком другого поста, прямого повествования о событиях. По этой заметке выходило, что "праздник садоводов и огородников", ради проведения которого коммунисты уступили свое традиционное место, стал живым кордоном на пути протестующих - и демонстрация протеста пошла прямо по ним. Кто и зачем принял такие решения, не имело смысла спрашивать: этот обычный прием спецслужб применялся от Москвы до Пекина. Именно он так легко превращал любую политическую демонстрацию как минимум в административное правонарушение, а при хорошей работе провокаторов - и в уголовные дела на участников ненужных выступлений. Или саалан быстро учатся, или местные спецслужбы быстро подружились с новыми хозяевами, больше ничего нового из описания извлечь не удалось. Остальное выглядело вполне традиционно. Страх человека, оказавшегося в толпе, не слышащей и не слушающей его, гнев на тех, кто испугал и отказался слушать, возмущение содержанием мнения второй стороны, донесенного без особых церемоний, и обесценивание сказанного. Разумеется, была в посте и боль за товарищей по несчастью, оказавшихся в той же толпе со своим товаром или выставкой.

   Эгерт отвлекся от заметки и посмотрел положение дел с заявкой на митинг. Место для него, конечно, отвели с очень прозрачным намеком: во-первых, поздно, во-вторых, там, добраться куда не представлялось реальным. И это тоже вполне соответствовало стандартной схеме.

   Вернувшись к заметке в блоге, журналист нашел в процитированном посте благодарности гвардии саалан, намеки на то, что оппозиция куплена полностью, что видно по одежде и дорогим коммам, бывшим в руках у нарушителей порядка, и возмущение тем, что "чужое мероприятие, согласованное за полгода" было испорчено политическим выступлением, к которому садоводы и огородники не имеют никакого отношения. Беглый поиск по сети показал, что мероприятие согласовывалось властями в последний момент - как всегда и бывает с "живыми кордонами" - просто заявке не давали движения до тех пор, пока она не понадобилась. Например, для подобных целей. При отсутствии нужды - такой или иной - отказ дали бы тоже в последний момент, дня за три, а то и за день до нужной даты. Так делается всегда. Важной, пожалуй, была только дата, первое мая две тысячи двадцать седьмого года, и завершающая фраза процитированного психотерапевтом поста:

   И очень жаль 15-летних подростков, которые выпучив глаза орали по команде о нормальной медицине и достойной работе (снимая все на коммы и будучи одетыми в финские шмотки) вместо того, чтобы, попросту, поработать!...

   Дальше доктор рассуждал о том, что другая точка зрения на вопрос, разумеется, возможна, и приводил короткий призыв Марины Лейшиной, тоже полностью.

   "Будьте завтра со своей землей и своим городом. Не говорите "это бесполезно". Хуже этого вообще ничего нет. На таких "этобесполезно" и держатся гости и их "друзья". Не говорите "у меня нет времени". У меня и у вас есть эти два часа для мирной прогулки по улице в хорошую погоду. И нет у нас всех более важного дела..."

   Блог Марины Лейшиной, запись "Митинг на Марсовом поле 1 мая", от 27.04.2027.

   Завершив цитирование, доктор заявил в посте "столкновение позиций с реальностью". Как и следовало ждать, реальностью оказался его собственный взгляд на события и отношение к увиденному. Подкрепленные медицинским авторитетом.

   И главное - вы можете не то, что наблюдать - слышать с каким звуком мирная прогулка по улицам города соприкасается с фестивалем садоводов и огородников.

   Приведенный им ролик, - явно записанный на комм, но не кем-то из злонамеренных демонстрантов, а из какой-то палатки, бывшей частью живого кордона, судя по ракурсу, - Эгерт посмотрел несколько раз. Ему, еще первокурсником видевшему Грозный в сентябре девяносто шестого, происходящее совсем не показалось страшным, напротив, кадры скорее обнадеживали. Демонстранты разговаривали с кордоном. Да, на повышенных тонах, но разговаривали. Столкновения, однако, нельзя было назвать случайными, хотя вины демонстрантов в них было немного: тенты с выставками и товарами были расставлены так, чтобы максимально затруднить движение, а сзади демонстрацию нагоняли силы охраны порядка. Не сааланские. Местные.

   Доктор, однако, видел совершенно другое. Нарушение крайне неудобного для высказывания политической позиции регламента он рассматривал как намеренную провокацию и ответственность за нее, конечно, возлагал на носителей неодобряемой политической позиции. После упреков в недобросовестности следовал обычный для провластной риторики набор обвинений: бездумное тиражирование внешних признаков протестующих и подверженность влиянию "моды на протест", чрезмерность требований, выдвигаемых оппозицией, ангажированность и демонстративность поведения протестующих - и наконец, выгоды, получаемые оппозицией от беспорядков и скандала. Завершал набор довольно циничный намек на манипулирование общественными ожиданиями и на наличие у оппозиции неких скрытых целей. В финальном фрагменте текста доктор в несколько странной форме подчеркивал, что за этот пост он никакого вознаграждения не получал, и ставил оппозиции диагноз. Публично. Провластный набор добросовестного лоялиста в его заметке был представлен очень полно, но медицинская оценка была, пожалуй, уникальным изящным украшением, выделяющим ее из остального массива текстов в защиту саалан и власти в целом.

   Дочитав текст, журналист сохранил страницу, протер слезящиеся от авторской пунктуации глаза и поблагодарил судьбу за то, что орфография заметки была, ну, в целом, относительно классической. Оставалось посмотреть на обстановку с натуры, сделать фотографии - и можно отправлять репортаж, папа уже заждался.

   С серого неба на мокрую землю, едва видную траву и юную зеленую листву, еле выбравшуюся из почек, сыпался мелкий снег. Он не долетал до земли и таял в воздухе, превращаясь в очень холодную и мокрую водяную пыль. В Озерном крае шла первая декада мая.

   Но мирной оппозиции погода ничуть не мешала: город кипел. Причиной очередной волны возмущений выступил пост в блоге правозащитницы Марины Лейшиной. Запись содержала фотографии из квартиры Полины Бауэр, разумеется, так и не приведенной в порядок после обыска, и весьма эмоциональные комментарии к фотографиям. Марина не остановилась на этом, она еще упомянула "внесудебную расправу по политическим мотивам". Действительно, от ареста до вынесения смертного приговора в деле Бауэр прошло меньше месяца. История этого дела заметно выделялась даже в череде подобных процессов, которыми запомнились прошедшая зима и весна. Впрочем, других приговоренных наместнику тоже припомнили. И началось.

   Сперва имперская администрация объем проблем откровенно недооценила. В городе и раньше возникали мелкие стихийные митинги вида "повозмущались и разошлись", они стали уже привычным фоном. Подумаешь, местным в очередной раз захотелось постоять с листочками, на которых в этот раз написано от руки или напечатано: "Не дадим Сопротивлению засохнуть" и "Пресветлый князь, выходи". Да и пусть себе стоят, как начнет темнеть - сами по домам попрячутся. Активность оборотней не снизится еще месяц, так что здравый человек предпочтет убраться домой до наступления темноты.

   Но в этот раз выступлением "немытых крикунов" дело не ограничилось. Горожане вдруг начали приносить мягкие игрушки к подъездам Большого дома на Литейном. Мэр из местных имел очень бледный вид, объясняя, что он ничего не может сделать с людьми: они идут по улице и просто кладут плюшевого ежика, мишку или зайца на асфальт под стеной. Ежики почему-то преобладали. Остается только убирать, но это бесполезно: гора игрушек мгновенно вырастает вновь, а на каждую попытку сгрести и выкинуть их сбегаются журналисты и фотографы. Сотрудники спецтранса нервничают и отказываются работать в таких стрессовых условиях. А разгонять силой наместник не велит: свободу собраний уважает. Правда, одного особо горластого местные все же арестовали, то ли из личной неприязни, то ли потому что успел достать. Остальные начали орать еще громче, и после обмена звонками между саалан и питерцами крикуна к ночи выпустили. Саалан довезли парня до дома, чтобы уберечь от встречи с оборотнем. "Отблагодарил" он их, едва добравшись до компьютера, рассказом в соцсетях об угрозах жизни и здоровью, самой главной из которых была: "Мы знаем, где ты живешь". Вопли стали громче прежнего. Несчастный завоеватель, принявший решение отвезти нахала домой, так никогда и не был услышан. А на его взгляд, была уже ночь, этот наглец отказывался оставаться в отделении, и сааланец опасался, что защитники правопорядка из местных просто прибьют мирного оппозиционера и попытаются свалить несчастный случай на оборотней. Логично было предположить, что объем причиненного вреда после этого вырастет в разы. Вот и отвезли. Вот и огребли. "А вот скажите мне, - устало произнес заместитель Дейвина во время интервью Фонтанке.Ру, - почему каждый раз, когда мы пытаемся сделать, как будет хорошо, все становится еще хуже?" У журналиста ответа не нашлось, но своего визави он добросовестно процитировал.

   Вечером двадцать первого апреля к заявлениям оппозиции прибавилось еще одно, добавившее седых волос графу да Онгаю: мирное крыло Сопротивления потребовало выдать тело Полины Баэур для похорон. Скольян, как и все дни до этого, вышел к протестующим, дал слово, что мистрис Бауэр жива, но уточнить подробности затруднился, лишь подтвердив, что в "Крестах" ее действительно нет.

   Попытки переговоров с зачинщиками тоже провалились. Люди расходились по домам, накручивали себя и других за бессонные ночи в социальных сетях, и утром все начиналось сначала: ежики и мишки у Большого дома, пикеты у Адмиралтейства, Смольного и Мариинского дворца.

   На третий день бедлама администрация империи сдалась и связалась с наместником, так не вовремя решившим посетить свои земли по ту сторону звезд. Но им это не сильно помогло: Димитри ответил, что будет только через несколько дней, и предложил все-таки поднапрячься и закрыть вопрос без его животворящего присутствия.

   В край не спеша стягивались европейские журналисты, представители Хельсинкских групп и прочая демократическая зараза. Приняв их неторопливость за признак, Дейвин сделал вывод, что настоящие проблемы администрации империи еще впереди.

   В Московии давно бы уже задействовали ОМОН и объяснили крикунам, где их место, но в крае молчаливые ребята в полусферах и брониках кончились после объявления протектората. Вместо них были имперские легионы, восемьдесят тысяч гвардейцев, большинство которых разместили в Петербурге и Ленинградской области. Но от идеи привлечь их к чему-то, кроме охраны общественного порядка, администрации города пришлось отказаться сразу. "Гости" определили происходящее в городе как "тинг" и считали совершенно нормальным, что собравшиеся на него говорят, что хотят, и могут даже подраться, отстаивая свое мнение.

   Солдаты добросовестно стояли в оцеплении в местах, где собиралась оппозиция, следили, чтобы "крикуны" не лезли на проезжую часть и не начинали разбирать мостовую. А еще - общались с местными, к ужасу идеологического отдела Литейного. Впрочем, именно уверенность легионеров, что князь обязательно выйдет к протестующим, работала как фактор, сдерживающий беспорядки. Легионеры спокойно объясняли, что если наместника нет в городе, значит, что-то стряслось на Ддайг, но он обязательно вернется. "Он всегда приходил говорить, почему вы думаете, что к вам не придет?" - повторяли они.

   Положение в городе резко обострилось вечером двадцать девятого, когда Марине Лейшиной отказали в согласовании проведения митинга на Марсовом поле. Формальным основанием стало проведение фестиваля садоводов и огородников на Невском и митинга коммунистов на Дворцовой. Власти заявляли, что не смогут обеспечить безопасность участников мероприятий, и предлагали Марине переместиться в Удельный парк. Заявление она подала за десять дней до этого, да Онгай, общавшийся с протестующими каждый день, неформально пообещал, что разрешение будет.

   Узнав, что оппозицию обманули с местом проведения акции, граф да Онгай схватился за голову. Доводы про "безопасность" и "общественный порядок" смотрелись нелепо рядом с разрешением на митинг для коммунистов и фестивалем. Отказ был подписан городской администрацией, но графу было очевидно, что инициатива исходила от людей достопочтенного из местных. Граф позвонил Вейлину и раздраженно осведомился, на что надеется достопочтенный и не решил ли достойный служитель Пути таким способом снискать всей администрации империи в крае посмертную славу. В ответ на свои вопросы да Онгай услышал, что не к лицу дворянину и магу принимать всерьез волнения черни, - и терпение его иссякло. Проходящий мимо закрытой двери кабинета заместителя мэра столицы края глава пресс-службы администрации империи покрутил головой, поковырял в ухе, извлекая оттуда застрявшие обороты сааланской обсценной лексики, вернулся в свой отдел и тихо, но очень плотно прикрыл за собой дверь. Оглядел своих подчиненных и сказал: "Парни, на эти десять дней все найдите себе работу в течение часа, и без письменного распоряжения пока больше ничего не публикуем". Беседа дворянина и духовного лица тем временем продолжалась на таких децибеллах, что звенели стекла, и в таких оборотах, что позавидовали бы и портовые хаатские грузчики.

   Вейлин Скольяна так и не понял. Беспорядки в городе были делом светских властей, Удельный парк выбрали и вовсе местные, без какого-либо его участия, а что он поддержал, так и правда, зачем тинг в центре города? Здесь нет таких традиций. Разбираться со всем этим вообще долг князя, но он уже несколько дней неизвестно где, причем не один, а в компании некромантки, которую так или иначе увел из-под носа Святой стражи. И стоило бы подумать об этом интересе князя к недолжным ритуалам и практикам.

   Скольяна да Онгая этот интерес не сильно заботил, во всяком случае сейчас. Заместитель мэра спросил, чем думал Вейлин, разрешая народные гуляния на Невском и День садовода, и достопочтенный снова его не понял. Он договорился с коммунистами, традиционно ходящими этим маршрутом первого мая, они поддержали идею, потому что это день мира и труда, а через декаду у них второй праздник. Ну, немного расширили, захватив, помимо площади Островского, еще и Малую Садовую, и Невский у Гостиного двора. Зато есть где разместить шатры питомников и показать горожанам, что они могут вырастить у себя на участках. И детскую зону местные пообещали сделать достаточно большой, чтобы семьи могли хорошо отдохнуть. Достопочтенный считал, что очень удачно удалось поделить территорию, поскольку коммунисты отказались от манифестации, уступив проспект садоводам.