— Он линяет, — предупредил Малянов.
— Неважно, — отозвался Вечеровский тихонько.
Они опять замолчали. Теперь, когда рядом не было потного красного Вайнгартена, совершенно убитого ужасом Захара с его кошмарным ребенком и такого обыкновенного и в то же время загадочного Глухова, когда рядом был только Вечеровский, бесконечно спокойный, бесконечно уверенный в себе и не ожидающий ни от кого никаких сверхъестественных решений, — теперь все прошедшее казалось не то чтобы сном, а скорее некоей эксцентрической повестью, и если это даже действительно произошло, то давно, и не происходило, собственно, а только начало происходить, а потом перестало. Малянов ощутил даже смутный интерес к этому полулитературному персонажу: получил он в конце концов свои пятнадцать лет или все…»
16. «…вспомнил Снегового, и пистолет в пижаме, и печать на двери.
— Слушай, — сказал я. — Неужели они Снегового убили?
— Кто? — не сразу отозвался Вечеровский.
— Н-ну… — начал я и замолчал.
— Снеговой, судя по всему, застрелился, — сказал Вечеровский. — Не выдержал.
— Чего не выдержал?
— Давления. Сделал свой выбор.
Это была не эксцентрическая повесть. Я опять ощутил то же знакомое оцепенение внутри, забрался в кресло с ногами и обхватил колени. Сжался так, что хрустнули мускулы. Это ведь я, это ведь со мной происходит. Не с Иваном-царевичем, не с Иванушкой-дурачком, а со мной. Вечеровскому хорошо…
— Слушай, — сказал я сквозь зубы. — Что там у тебя с Глуховым? Странно вы с ним как-то говорили.
— Он меня разозлил, — отозвался Вечеровский.
— Чем?
Вечеровский помолчал.
— Не смеет оставаться один, — сказал он.
— Не понимаю, — сказал я, подумав.
— Меня злит не то, как он сделал свой выбор, — проговорил Вечеровский медленно, словно размышляя вслух. — Но зачем все время оправдываться? И он не просто оправдывается, он еще пытается завербовать других. Ему стыдно быть слабым среди сильных, ему хочется, чтобы и другие стали слабыми. Он думает, что тогда ему станет легче. Может быть, он и прав, но меня такая позиция бесит…
Я слушал его, раскрыв рот, а когда он замолчал, спросил осторожно:
— Ты хочешь сказать, что Глухов тоже… под давлением?
— Он _был_ под давлением. Теперь он просто раздавлен.
— Подожди, подожди… Позволь!
Он медленно повернул ко мне лицо.
— А ты не понял? — спросил он.
— Откуда? Он же говорил… Я же своими ушами слышал… Да просто видно, наконец, простым глазом, что человек ни сном ни духом… Это же очевидно!
Впрочем, теперь это уже не казалось мне таким очевидным. Скорее, пожалуй, наоборот.
— Значит, ты не понял, — произнес Вечеровский, разглядывая меня с любопытством. — Гм… А вот Захар понял. — Он впервые за вечер достал трубку и кисет и принялся неторопливо набивать трубку. — Странно, что ты не понял… Впрочем, ты был в явно растрепанных чувствах. А между тем посуди сам: человек любит детективы, человек любит посидеть у телевизора, сегодня как раз очередная серия этого убогого фильма… и вдруг он срывается с насиженного места, мчится к совершенно незнакомым людям — для чего? Чтобы пожаловаться на свои головные боли? — Он чиркнул спичкой и принялся раскуривать трубку. Желто-красный огонек заплясал в его сосредоточенно скошенных глазах. Потянуло медвяным дымком. — А потом — я ведь его сразу узнал. Точнее, не сразу… Он очень сильно переменился. Это ведь был этакий живчик — энергичный, крикливый, ядовитый… никакого руссоизма, никаких рюмочек. Сначала я его просто пожалел, но когда он принялся рекламировать свое новое мировоззрение, это меня взбесило.
Он замолк и занялся исключительно своей трубкой.
Я снова изо всех сил сжался в комок. Вот, значит, как это выглядит. Человека просто расплющило. Он остался жив, но он уже не тот. Вырожденная материя… Вырожденный дух. Что же они с ним делали? Не выдержал… Елки-палки, но ведь бывают, наверное, такие давления, что никакой человек не выдержит…
— Значит, ты и Снегового осуждаешь? — спросил я.