Тут уж все онемели.
Дверь открылась, сунулся Левушка.
– Николаша, Горелов пропал! Я в доме драгун оставил… что тут у вас?…
– Впервые за годы моей службы сыскался злоумышленник, не только похитивший мои часы, но и проделавший сие в кабинете господина обе-полицмейстера, - преспокойно отвечал Шварц. - Мне жаль, что Костемаров не видел этой тонкой работы. Сие заставило бы его устыдиться. Клаварош, вели ему вернуть часы.
Клаварош обратился к банкомету по-французски, тот начал отвечать по-французски же, но не совсем - вставлял в речь множество словечек, явно озадачивавших Клавароша. Да еще и весело скалился - не иначе, визит в полицейскую контору был для него забавным приключением.
– Да он итальянец! - догадался Левушка. - Он мастер фокусы показывать! У нас в Петербурге такие в цене! Николаша, вот они, твои фонари! Отпусти этого господина на оброк - он тебе за год столько ловкостью рук заработает, что мы не то что фонари на Пресне - мы и Рязанское подворье заново отстроим!
– Ага, особливо ремеслом банкомета… - Архаров задумался. - Куда же сего вертопраха девать?
Итальянский вертопрах вдруг рассмеялся, вскочил на стул и принялся с легкостью неимоверной делать презабавные экзерсисы с двумя треуголками, подхваченными невесть где. Шляпы, как живые ползали по его плечам, сами взбирались с затылка на макушку, становились на край поля и удерживали непостижимое равновесие.
Шварц расхохотался первым.
– Таковым манером он, сударь, помилования просит, - сказал немец.
Архаров хмыкнул. Он понятия не имел, что делать с пленником, коего невозможно толком допросить. Очевидно, Перрен-Дюкро с де Ларжильером завербовали его во время своих беспутных странствий так же, как завербовали повара, что рыдал сейчас в три ручья в верхнем подвале. Глядеть же на обезьяньи приказы обер-полицмейстер решительно не желал, даже отвернулся.
– Выставить к монаху на хрен за Тверскую заставу, - распорядился он. - Дать из добычи два рубля - и пусть проваливает куда угодно, не пропадет. Баб с детишками будет смешить, провианта ему накидают. Клаварош, внуши ему как-нибудь, чтобы на Москве носу не казал.
– О, сударь, - с чувством произнес Клаварош, - я буду пытаться! Однако я не уверен в его разумении!
– Пошли оба вон отсюда. И вы все тоже. Нашли себе ярмарочный балаган! Может, вам еще плясовых медведей тут показать?!
Архаров сердито выставил из кабинета всех, кроме Левушки.
Ему же вручил плотный конверт, который при нем же и заклеил.
– Поезжай на Ильинку, живо, - сказал он, глядя мимо вопрошающих Левушкиных глаз. - В известную тебе лавку. Отдай без лишних разговоров да и возвращайся поскорее.
Левушка взял конверт.
– На словах ничего не передашь? - спросил он.
– Нечего передавать.
Левушка вспомнил мешок с деньгами, который так и остался на Пречистенке. И промолчал. Отношения с женщиной, тем более - с француженкой, сперва служившей учительницей музыки, потом открывшей модную лавку, по его разумению, должны были быть просты, как со всякой доступной женщиной. Он чувствовал, что в архаровских поступках есть какой-то особый смысл, он даже как-то был готов назвать их странным, но отнюдь не противоестественным проявлением любви. Однако проявления могут ьбыть самые неожиданные, любовь же в основе своей проста, любовь сродни музыке - так понимал ее Левушка. А менее всего он бы мог сравнить то тягостное, даже неприятное состояние души, которое он ощущал в старшем друге, с музыкой. С болезнью, грызущей изнутри и неподвластной Матвею Воробьеву, - иное дело…
Выходя из кабинета, Левушка столкнулся с Марфой.
Они приветствовали друг друга, как добрые приятели, и Левушка даже развернулся, чтобы сказать в еще приоткрытую дверь:
– Николаша, к тебе Марфа Ивановна!
– Проси!
Архаров был рад - подруга Ваньки Каина могла по достоинству оценить событие сегодняшней ночи - и четкость исполнения, и улов.
Марфа вошла бойко, но по лицу видно было - чем-то сильно озадачена.
– Что это ты, Марфа Ивановна, ни свет ни заря? Поздравить прибежала? Мы этой ночью едва ли не всех мазуриков в Кожевниках взяли! - доложил ей Архаров. - Нет более французского притона.
Это хвастовство имело особый смысл - Марфа могла сравнивать деяния своего незабвенного Ивана Ивановича с действиями Архарова. Обер-полицмейстер обычно читал на ее лице плохо скрытую мысль: а вот мой Иван Иванович управился бы лучше, проворнее, без промедлений. Сейчас же такой мысли и зародиться не могло - Архаров, можно сказать, по всем статьям перещеголял незримого и давно мертвого соперника.
– Всех ли?