Он распахнул дверь, и открывашися перед обер-полицмейстером вид был таков, что Архаров удивленно воскликнул:
– Да что там у них, предбанник, что ли?
Но это был отнюдь не предбанник. Когда сизый дым, плававший слоями в полутемном помещении, несколько разошелся, Архаров, Клаварош и Тимофей увидели комнату, которую в хороших домах называют диванной - вдоль всех стен стояли канапе и кушетки. Однако их оказалось мало - кое-кто из господ, пересидевших в этом странном помещении штурм притона, безмятежно дремал на диванчике, а кое-кто - и прямо на полу, на большом турецком ковре.
Клаварош, войдя, нашел и показал Архарову трубку с длинным чубуком.
– Извольте - опьяс… Дым как хмель, вреда меньше, радости больше.
– Вижу, - с неодобрением глядя на полуодетые и пребывающие в блаженстве тела, буркнул Архаров. - Ну, эти никуда не денутся. Они, поди, и у тебя, черная душа, в подвале не скоро проспятся. Пошли, а то нанюхаемся дряни.
Когда Клаварош закрыл дверь и стук шагов сделался неуловимым, одно из обкурившихся тел подняло голову.
Это был князь Горелов-копыто, в одном камзоле, с головой, обмотанной полотенцем.
Он приподнялся на локте, долго прислушивался, наконец вскочил на ноги.
– Мишель, за мной, наверх, - приказал он. - Оттуда через камин - только они нас и видели…
– Тебя признали, - сказал Мишель.
Это и впрямь был молодой граф Ховрин.
– Но тебя не признали.
Князь чуть приоткрыл дверь и, убедившись, что в коридоре никого нет, выскочил из опиумокурильни. Мишель, тоже в одном камзоле, последовал за ним.
Архаров, Шварц, Клаварош и де Ларжильер в это время смотрели, как умело Тимофей вскрывает главную дверцу изящного белого бюро-кабинета, расписанного сценами из китайской жизни.
– Этим занимался господин де Перрен, я лишь принимал гостей, я заботился об их удобствах, - повторял де Ларжильер, и так убедительно, что Архаров его и без Клавароша понял.
– Ага, блядей под них подкладывал, - отвечал он французу. - Ну, что, Тимоша?
– Есть, ваша милость.
– Прав ты был, - обратился Архаров к Шварцу, - когда додумался взять мортусов в полицию. Кто бы еще так ловко дверцы отворил? И ведь ни царапинки не оставил!
Тимофей стал выкладывать на стол связки бумаг и разнообразные ларцы из бюро-кабинета.
– Приступим? - сам себя спросил Архаров и открыл первый ларец. Сокровищ в нем не было, а лежали бумажки.
– Тимофей, посмотри в ящиках, - велел Шварц.
Тот кивнул - их было двенадцать, каждый заперт особо, возни бы хватило надолго.
– Мать честная, Богородица лесная, - пробормотал Архаров, добыв из первого же ларца неровную стопочку бумаг и на манер пасьянса раскладывая их по столу. - Карл Иванович! Ты глянь - они же пол-Москвы в карты выиграли! Ты только глянь - какие фамилии…
Шварц склонился над векселями.
– Занятно было бы все это предъявить ко взысканию, - заметил он.
– Так ни один же суд не возьмет.
– У шулеров не возьмет. А коли бы эти векселя скупило третье лицо да перепродало, то весьма трудно было бы доказать, что деньги незаконным образом проиграны в карты. Года два-три спустя - тем более…
– Черная ты у нас душа, - беззлобно заметил Архаров, перебирая векселя и дивясь проигранным суммам. - Все бы тебе козни строить… А по мне - весь этот позор надо кинуть в камин и поворошить кочергой, чтобы ни клочка не осталось.
– Так хорошо рассуждать лицу благородного звания из соображений охраны дворянской чести, - возразил Шварц, как всегда, заунывно-рассудительный. - А по мне, кое-что следовало бы приберечь.