Это был старый калмык Филимонка, уже неживой.
* * *
Тереза сидела перед клавикордами, опустив руки на колени.
Все был скверно, сквернее некуда. Она не понимала, что творится вокруг, чего от нее хочет Мишель, в чем ее упрекают, чувствовала только, что вокруг - непонятная опасность, примерно такого свойства, как сырость в подвале - все насквозь пронизывает.
И настолько, что она плотнее завернулась в свою темную шелковую накидку.
Дом, куда ее привезли, но привезли с заднего двора, был убран кое-как, рядом с дорогими вещами стояли чуть ли не подобранные на пожарище. Однако две гостиные и бильярдная оказались обставлены хорошей мебелью. Сперва Терезу отвели в комнатенку, где только дворовым девкам спать, там даже стула не было, и она сидела на топчане. Потом за ней пришел мужчина, для которого французский язык был родным, предложил перейти в гостиную. Там стояли клавикорды, и она подошла, откинула крышку, больше-то все равно нечем было себя занять, но музыка, порой переполнявшая душу, очевидно, вся иссякла.
Дверь отворилась, быстро вошел Мишель. Увидел ее, улыбнулся, устремился к ней с обычным своим нетерпением, но сейчас оно не радовало Терезу - оно было некстати. Тереза полагала, что без тяжкого для обоих и откровенного разговора не обойтись, и не хотела топить этот разговор в море страстных поцелуев.
– Любовь моя, прости - раньше не мог, - сказал Мишель по-французски. - Ну, как ты выполнила мою просьбу?
– Это была не просьба, а приказ, - отвечала она. - И, любовь моя, даже не твой приказ, а того толстого носатого господина! Кто он такой?
– Тереза, не говори, умоляю тебя, о том, чего ты не понимаешь, - тихо, проникновенным голосом, попросил Мишель.
Она резко встала - и тут же угодила в его объятия.
– Почему этот человек приказывает тебе, графу Ховрину? - спросила она. - Почему ты ему подчиняешься?
– Любовь моя, тебе показалось. Ты выполняла не его приказание, а мою просьбу. Он только напомнил о том, что я позабыл. И я полагаю, что любой мужчина, попав в мое положение, поступил бы точно так же, как я, - продолжал настаивать на своем Мишель.
– Хороша просьба! Сперва ты врываешься ко мне, кричишь на всю Ильинку, что я любовница обер-полицмейстера! Потом ты устраиваешь мне унизительный допрос в присутствии того господина, зовешь Катиш, зовешь приказчиков из соседних лавок, чтобы убедиться, что я тебе не вру и что весь день, весь вечер была у себя, занималась торговлей, потом занималась хозяйством! Мне стыдно смотреть людям в глаза - что они обо мне подумали?!
– Подумали, что у тебя ревнивый и страстный любовник! - не давая ей вырваться из объятий, отвечал Мишель. - И разве это не так? Я не собираюсь делить тебя ни с кем, а менее всего - с московским обер-полицмейстером! Одна мысль о том, что в твоей жизни может быть другой мужчина, для меня невыносима! Я, кажется, охотнее убил бы тебя, чем допустил, что ты однажды подумаешь о другом! Я душу дьяволу бы заложил, лишь бы этого не случилось!
– Мне кажется, ты так и сделал! - крикнула Тереза. - Откуда у тебя взялись эти деньги? Там же не менее восьмисот рублей, а скорее целая тысяча! Еще неделю назад у тебя не было пятидесяти рублей, чтобы купить кружева на манжеты!
– У меня их при себе не было. И давай забудем об этом. Обо всем забудем! Я клянусь никогда больше не расспрашивать тебя о том, как вышло, что господин Архаров прислал тебе деньги…
– Когда-нибудь я убью тебя, - перебила любовника Тереза. - Но вернемся к нашим баранам! Ты слушать больше не желаешь об Архарове! Чудесно! А как же понимать приказ того носатого господина?
– Тереза, это была шутка, обычная галантная шутка, - успокаивая ее словами, пылкий Мишель запустил руки под накидку. - Так сказал бы каждый благовоспитанный мужчина… Тереза, тебе эта шутка показалась фривольной, но лишь показалась! Ты отвыкла от светского обхождения…
– Мишель, это была не шутка. Когда ты в его присутствии дал мне деньги и приказал…
– Я попросил тебя…
– Приказал, чтобы я вернула обер-полицмейстеру свой долг, этот господин тут же добавил, что я не должна быть с ним слишком строга, что я должна изъявить свою благодарность, быть с ним ласкова…
– И что же тут такого? Тереза, я верю тебе, я верю, что он помог тебе совершенно бескорыстно! Тогда тем более ты должна была поблагодарить его наконец, высказать ему, как много для тебя значила его помощь… да и даже если бы ты с ним пококетничала немного - что за беда? Ты красивая женщина, ты имеешь право…
– А для чего? Вы оба врываетесь ко мне, вручаете деньги для обер-полицмейстера, он приказывает, чтобы я сделала обер-полицмейстеру авансы, как если бы я была дорогой шлюхой, приглашающей к себе в постель богатого поклонника!…
– Тереза! Все было не так! Ты не поняла обыкновенной шутки, - твердил Мишель. - Я не хотел, чтобы ты оставалась в долгу перед этим человеком, тем более, что деньги он дал тебе не в награждение…
– Но я не желаю понимать таких шуток. Мишель, скажи мне правду - эти деньги дал тебе господин…
– Господин Перрен, к вашим услугам, - услышали они, и в гостиную вошел тот самый высокий носатый кавалер в черном кафтане. - Простите, мне только что сказали, что вы дожидаетесь меня, сударыня.
Тут только Тереза вспомнила, что он, приехав с Мишелем на Ильинку, сразу ей представился. Но их совместная затея, подкрепленная мешком денег и обильно сдобренная Мишелевой ревностью, так ее взбудоражила, что было уже не до имен.
Мужчина по имени Перрен не понравился ей тем, что во время ее с Мишелем перепалки словно бы сидел в засаде, давая им обоим выкричаться и устать душевно, а потом говорил свои веские слова, имеющие вид совета старшего младшим, а на деле - почти приказ.
У него был неприятный взгляд - глубоко сидящие черные глаза смотрели очень внимательно, как если бы он на пари подрядился счесть количество волосков в бровях Мишеля или Терезы. И рот был неприятный - узкий, с нависающим над почти отсутствующей верхней губой широким мясистым носом. И еще менее приятны были руки с неимоверно длинными пальцами. Очевидно, он знал это - кисти едва выглядывали из-под роскошных кружевных манжет. И светился сквозь кружева крупный зеленоватый камень в перстне - словно кусочек граненого льда.