– А Карл Иванович?…
– Я тебе Карл Иванович. Стой и молись, дурья башка.
Ваня подошел поближе к дивному образу и опустился на колени.
Архаров постоял, помолчал, молитвенные слова на память пришли, да на язык все никак не укладывались. Он не мог сейчас молиться.
Стало быть, вся надежда по этой части - на каторжника Ваню Носатого…
Не на Устина даже, мастера по этой части, усвоившего наизусть весь молитвослов, а не только «Отче наш» и «Трисвятое», умевшего молиться истово, не замечая течения времени и впадая - правда, не всякий раз, - в исторгающую слезы радость. А на Ваню - который мало того, что обращался к Господу и Богородице своими словами, так еще и слова это наполовину были, поди, взяты из байковского наречия. Не Богу молился, а Стоду чунался, не в церкви, а в оклюге…
Каким-то непостижимым образом Ваня это уразумел.
Постояв и ни слова не сказав Господу, Архаров вышел из храма. Он безмолвно доверил свои слова кнутобойце, подвальному жителю, человеку, не носившему в себе более ни прошлого, ни будущего, ни ответа за свою судьбу - ответ взял на себя той чумной осенью Архаров. Вот и настала пора получать тот хлеб, что был отпущен по водам.
У Лубянки его ждал конюх Григорий, держа в поводу оседланную рыжую кобылку с древнегреческим именем Фетида. Архаров выбирал ее под себя - не слишком высокую в холке, с длинной сильной спиной, с чуть расходящимися передними ногами, что обещало быструю езду. Сев в седло, он послал кобылку рысью и довольно скоро, выехав к Охотному ряду, миновал Кремль и оказался на Знаменке.
Там он никого не искал - был уверен, что свои тут же заметят. Так и вышло.
Словно бы конный монумент, торчал Архаров на своей рыженькой кобылке посреди Знаменки, неподалеку от дома графа Романа Воронцова, где был устроен театр. К нему подбегали, докладывали, убегали, и от этой суеты архаровцев на улице стало как-то подозрительно пусто, одни лишь экипажи да телеги проезжали.
Наконец нашли бабу, которая божилась, что невысокая девка, одетая на французский лад и белом чепце, стремглав неслась в сторону Каменного моста, хотя за ней никто, кажись и не гнался. Поиски перенесли ближе к мосту, а там объявились те добросердечные кумушки, которые даже подсобили усадить «французенку» в карету к никому не известным дамам.
– Какие еще дамы? Что он, умом, что ли, тронулся? - спросил Архаров свое взъерошенное и ошалевшее от столь стремительного поиска воинство.
Никто ничего не понимал. За кем гнался Саша, почему согласился, чтобы его усадили в карету - осталось покрыто мраком. И чья карета - тем более.
Описать ее кумушки никак не могли. Вспомнили они лишь, что небольшая, лазоревая с золочеными резными накладками на самый модный манер, и на дверцах голые младенцы намалеваны.
– Теперь все московские петиметры и щеголихи в таких разъезжают, с амурами, и сами там в них амурятся, - сказал Тимофей. - Иной раз катит карета, а из нее такое доносится!
– Кто у нас коренной москвич? Ты, Костемаров? - спросил с высоты седла Архаров.
– Я, ваша милость.
– Куда могла дальше покатить та карета?
Демка пожал плечами и стал объяснять, что Замоскворечье велико, но ничего там как будто нет подходящего - владельцы дорогих и модных карет селятся совсем в других частях Москвы.
Архаров послал на розыски Демку с Макаркой, остальным велел продолжать наблюдение за гореловским особняком. Сам же вернулся на Лубянку. До вечера след кареты мелькнул в Кадашах, а далее она как сквозь землю провалилась.
– Ночевать здесь будем? - полюбопытствовал Левушка, когда Архаров засиделся в кабинете. - Сенька с каретой который час ждет.
– Нет, домой поедем, - буркнул тот.
Они вышли на Мясницкую. Был теплый летний вечер. Архаров вдохнул полной грудью и яростно, уже не боясь повредить Никодимкины труды, поскреб в затылке.
– Черт бы их всех побрал… Садись, Тучков. Французов мне тут еще недоставало…
Когда архаровская карета подъехала к особняку на Пречистенке, Сенька почему-то не стал въезжать в курдоннер, а вступил с кем-то в переговоры. Левушка выглянул в окошко, чтобы понять причину, и вдруг распахнул дверцу.
– Николаша, кажись, по твою душу!
– Мать честная, Богородица лесная! Это что еще за катафалк?! - спросил потрясенный до глубины этой самой души Архаров.
Он увидел карету, но какую карету! Старинный дормез, еще тех времен дормез, когда каретные мастера не выучились делать хорошие рессоры! В длину эта колымага была, коли считать от облучка до запяток, саженей четырех, не меньше. Кузов же - целое жилище. И впрямь, в таких каретах можно было, путешествуя целым обществом, и спать, и готовить пищу, и в коммерческие игры играть.
Великолепие этой кареты, расписанной красивыми гирляндами невероятных роз, усугублялось сопровождавшим ее народом. Это и точно был целый народ - кучер, с ним кто-то в епанче, сидевший на облучке, лакеи, ждущие приказа вскочить на запятки, форейтор, а также два парня верхом, очевидно, гайдуки. Все они укрывались от дождя, как умели, кто - рогожей, кто - епанчой.