В этот момент мне казалось, что он — моя единственная защита, и если я отдалюсь от него, то умру. Я боялась и все сильнее прижимала его к себе.
— Полина, родная, я здесь, с тобой, — шептал он мне, словно в горячечном бреду. — Ты сводишь меня с ума! Какая у тебя душистая кожа! Боже, как я мечтал о тебе с того момента, как увидел.
Молча я продолжала обнимать его, руки шарили по обнаженной спине и непрерывно что-то трогали, стаскивали с него рубашку, дергали брючный ремень…
— Сейчас, сейчас, дорогая, — Карпухин, наконец, освободился от одежды и рухнул, увлекаемый мной.
Наше соитие превратилось в безумную схватку. Мне хотелось забыться в его объятьях, не думать ни о чем, только чтобы страшные призраки отступили и дали мне возможность вынырнуть из этого мрака.
— Возьми меня, — подстегивала я его, — глубже, да, да, именно так! Я не в силах больше ждать!
Он двигался сильно и размеренно, его чресла рвались навстречу моим, словно хотели расплющить; ощущение восторга охватило каждую мою жилочку — хотелось вбирать в себя еще и еще. И когда внутри словно закипел огромный самовар, я выплеснула всю страсть, переполнявшую меня.
Но я не насытилась им до конца. Выскользнув из-под его разгоряченного тела, я развернулась и оседлала Иннокентия сверху. Он стонал подо мной, а я упивалась бешеной скачкой, загоняя мощного жеребца.
Вдруг он замер, а потом, спустя мгновение, выгнулся подо мной; меня изнутри оросила горячая струя. От этого необыкновенно изумительного ощущения все мои члены напряглись, и ко мне снизошло неизъяснимое блаженство.
Не в силах двинуться я упала рядом с ним и зарылась носом в его плечо.
— Полина, — прошептал он. — Это было необыкновенно! Ты такая…
Но какая, я так и не узнала, потому что провалилась в глубокий, крепкий сон без сновидений.
На рассвете я встала и принялась тихо одеваться. Иннокентий спал, разметавшись. Его черты лица разгладились, он походил на удивленного подростка, впервые познавшего плотские радости.
— Полина, ты куда? — услышала я, когда, уже полностью одетая, подходила к двери.
— К себе.
Он присел на кровати:
— Даже не попрощалась, не разбудила. Как же так?
— Иннокентий Мефодьевич, мне действительно пора. Простите великодушно, — и я взялась за ручку двери.
— Ничего не понимаю! — он откинул одеяло и вскочил с кровати. Я обратила внимание, что его ночная рубашка по-утреннему заметно оттопыривалась ниже живота. — Куда ты убегаешь?
— Нужно посмотреть, не приехал ли Кулагин. Вы уж простите меня…
— И почему ты обращаешься ко мне на «вы», Полина? Что случилось?
— В том-то и дело, Иннокентий Мефодьевич, голубчик, что ничего особенного. Мне, действительно, пора.
И я вышла, оставив недоумевающего Карпухина в печальном одиночестве.
К себе в спальню я боялась заходить. Незачем смотреть на скончавшуюся Перлову. Но там остались мои вещи, и мне хотелось переодеться и привести себя в порядок.
Осторожно заглянув в комнату, я обнаружила, что тела нет, и вздохнула с облегчением. Внутри царил хаос: перевернутые стулья, разбросанные вещи — это случилось тогда, когда мы с Перловой катались по полу и она пыталась меня зарезать.
Приведя полностью себя в порядок, переменив белье и платье, я принялась укладывать вещи в дорожный саквояж. Мочи не было более находиться здесь.
Неожиданно сзади меня раздался скрип двери. Я обернулась и увидела, как в комнату входит мой отец, Лазарь Петрович Рамзин. На пальто с бобровым воротником застыли мелкие росистые капли, а наконечник трости был измазан красной глиной.
— Папа! — кинулась я к нему.
— Дочка, я так волновался! Как только в Москве из кулагинских депеш стало известно об этой трагедии, я немедленно бросился сюда. Без меня, как твоего адвоката, не говори ни слова! Ты поняла? Нам нужно немедленно отсюда уезжать. Ты собрала вещи?
— Да, — пролепетала я, ошеломленная напором своего энергичного родителя.