Антология исторического детектива-36. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Удача улыбнулась моей матери: она познакомилась с матерью Косаревой и узнала, что у той хранились письма Пушкина, посвященные ей. Матушка очаровала Косареву, подружилась с ней, а потом забрала себе письма. Дело в том, что, по рассказам Косаревой, Пушкин называл ее своим талисманом, и это могло не быть совпадением, зная осведомленность поэта в масонских делах и его невоздержанность на язык. Так надо было, на другой чаше весов лежала судьба династии.

К сожалению, в письмах не обнаружились следы, ведущие к талисману, да и совпадение оказалось лишь совпадением.

Ее поиски оборвались на бароне Шпицберге, казначее ложи «Овидий», который, по слухам, видел перстень с тремя звездами. Но он долгое время был заграницей, найти его не представлялось возможным, а когда вернулся, то построил себе особняк, в котором заперся отшельником. Да и нашли его случайно, только потому, что он, из-за какой-то нелепой гордыни, приказал высечь на фасаде тайный знак — три звезды и латинский девиз, вставив их в свой фамильный герб с волком и щитом. Один из матушкиных собеседников, будучи родом из этих мест, рассказал ей, что на высоком холме выстроен особняк некоего барона с фамильным гербом.

Моя мать тут же узнала герб и решила, что удача ниспослана ей свыше. Она рассказала о находке посвященным. Но, как ни старались вольные каменщики, Шпицберг умер в своем доме, так и не допустив до себя никого из стучащихся в дверь.

Но матушка не отчаивалась и готовила меня в хранительницы, как она, ее мать и бабка. Я выросла и приняла на себя служение, прошла инициацию в одной из лож, но свое настоящее назначение в жизни никому не открывала.

Иловайский и Пурикордов служили братьями в нашей ложе. Первый занимался пожертвованиями и поиском меценатов, а второй — привлечением новых членов в ложу. Мысль о том, чтобы подарить Пурикордову скрипку Амати и с ее помощью опутывать своей велеречивостью и прекрасным музыкальным исполнением экзальтированных дам света с тугими кошельками, принадлежала мне.

Когда Иловайский купил дом Шпицберга, я сразу поняла, что это неспроста, что он нашел драгоценности ордена, и решила встретиться с ним. Он признал во мне члена ордена по тайному знаку, но когда я принялась спрашивать о перстне и броши, все отрицал, доказывая, что дом купил по случаю и на свои собственные средства. Тогда я попросила Пурикордова взять меня на празднование дня рождения супруги Иловайского — я хотела еще раз уговорить Сергея Васильевича, а если не выйдет, то любым способом вернуть талисман — ведь эти вещи не должны принадлежать простым смертным.

Скрипач немного поломался, но устроил мне приглашение. Гостей приглашала Марина, поэтому ее супруг ничего не знал о том, что я буду на празднике.

И в первый же вечер я поняла, что нашла! Эврика! На холеной руке Иловайского красовался перстень, который я узнала бы из тысяч только по одному описанию. Лучи трех прекрасных бриллиантов, по два карата каждый, ослепляли издалека. Блеск перстня нес смерть. Его нельзя было вынимать из тайника и носить, как простое украшение. В этом перстне таились взлет и падение дома Романовых! Но кроме меня, об этом никто не знал…

Мне было понятно: если перстень у Иловайского, то дамская брошь у его жены или дочери. Надо завладеть талисманом и тем самым спасти Россию, не дать свершиться петровскому пророчеству.

Незаметно я подсыпала в бутылку вина яд, который не имеет ни вкуса, ни запаха, только придает жидкости лиловый оттенок. Я не боялась, что Иловайский заметит, «Херес-Массандра» отличается густым бордовым цветом.

И к моему вящему негодованию я заметила, что Мамонов, лежащий в крови рядом с Иловайским, потихоньку стянул у того с пальца перстень, не переставая при этом рыдать и биться в истерике.

Ночью я решила отобрать у него перстень, и пошла к нему в комнату. Но сначала я осторожно, не зажигая свечи, зашла в театр, достала из коробки один из дуэльных пистолетов и зарядила его — все необходимое у меня было. Я заметила, что на пистолеты никто не обратил внимания, и они лежат, забытые, на сцене.

К моему удивлению, Мамонов не спал у себя в комнате, он вышел и прикрыл за собой дверь. Я чуть было не наткнулась на него в коридоре — он направлялся к Ольге Иловайской. Мне это мешало, так как свидетели мне не нужны, а убивать ее я не хотела. Сначала надо выяснить, не ей ли отец подарил брошь с тремя большими бриллиантами?

Дождавшись сильного раската грома, я ворвалась в комнату и выстрелила в упор в Мамонова, лежащего в кровати Ольги. Кровь брызнула во все стороны, а перстень, который он рассматривал, выпал и закатился неизвестно куда. Я боялась зажигать свечу, чтобы меня не раскрыли, и решила, что лучше всего вернуться к себе в комнату, а наутро узнать о дальнейшей судьбе перстня.

Утром, как вам уже известно, перстнем завладела Марина Иловайская, и это стало и ее концом тоже: я пробралась к ней и ударила ножом в сердце, а тело выкинула на снег. Теперь талисман у меня. Правду говорят, что он приносит смерть тому, кто им владеет: простой человек погибает, а венценосный теряет голову, корону и страну.

Я слабею, силы оставляют меня. Возьмите перстень, он тут, в тряпице, и не прикасайтесь к нему. Спрячьте, выбросьте, но не дайте ему продолжить свою кровавую жатву…

Перлова, дрожащей рукой, вытащила из декольте небольшой сверточек и вложила мне в протянутую ладонь. Потом вытянулась на постели, на ее губах появилась голубая пена, она дернулась и застыла с открытыми глазами.

Не помню, сколько я просидела около нее, сжимая в ладони кольцо, завернутое в тряпицу. Потом очнулась, закрыла Перловой глаза и развернула сверточек. Лучи света от трех бриллиантов брызнули во все стороны. Кольцо приятно тяготило руку, а по внутреннему ободку были выгравированы слова «Ora et Spera» — «молись и надейся».

И пока я рассматривала кольцо, на глаза навернулись слезы. Я спрятала кольцо в карман и, закрыв лицо руками, зарыдала во весь голос. Горячие потоки текли у меня по щекам, и я не хотела их останавливать — мне было больно и сладко на душе от того, что более не нужно ждать очередной смерти, не нужно подозревать преломляющих с тобой хлеб и уже скоро я окажусь дома.

— Аполлинария! Что с тобой, ты не ранена?! — Карпухин ворвался в комнату и отшатнулся, увидев недвижимую Перлову на моей постели. — Пойдем отсюда, Полина. Пурикордов все сделает сам, вызовет Елену Глебовну, Анфису… Ты только не беспокойся, все будет как надо. Не плачь, все уже позади.

Я уткнулась носом в его плечо и позволила увести себя — ночевать мне было негде.

— Моя милая, хорошая, Полинушка моя, солнце ненаглядное, — шептал Иннокентий, поглаживая мне волосы. — Сейчас, сейчас, присядь вот сюда, я только лампу зажгу.

Дрожащий свет осветил его профиль, он повернулся, и я увидела глаза, полные сострадания.

— Иди ко мне, — прошептала я, протягивая ему руки.

Он подошел ко мне близко-близко, встал на колени и принялся осыпать поцелуями мое лицо и руки. Потом наклонился, снял с меня туфли и дотронулся до чулок.

— Повернись, — попросил он меня, — я помогу тебе раздеться.

— Нет! — воскликнула я. — Я сама!

Не помня себя я поднялась с постели и принялась лихорадочно отстегивать юбку с турнюром, крючки корсета и стаскивать с себя подвязки-эластик.

— Ляг, — ласково нажал он мне на плечи, я опустилась на постель и, не отрывая от него рук, потянула на себя.