— А в каких вы с ней отношениях? — спросил Вирхов.
— Э… ну… в общем, хороших, приятельских, — замялся арестованный.
— То есть в интимных, — подвел черту под мычанием портретиста Вирхов.
— Не так чтобы уж совсем интимных, но раз или два пригрел… да она алчная, завистливая, себе на уме… Думала, видно, что сможет меня окрутить да всю мою славу и деньги заграбастать. Но я был начеку… Может, поэтому и решила убить Аглаю, а на меня свалить? Тогда все картины ей достанутся.
Карл Иванович ясно представил себе могучие формы домовладелицы, в ее ручках баранья кость может стать грозным оружием.
— И вы думаете, что госпожа Бендерецкая могла украсть холст, которым вы интересовались в квартире Фоминой?
— Могла! Могла! И очень подозрительно, что именно она обнаружила труп бедняжки Аглаи.
— А зачем Бендерецкой пелена к образу Дмитрия Донского? — спросил холодно Вирхов. — И куда она ее девала?
— Откуда я знаю! — Роман Закряжный вскочил. — Вы меня измучили! Я Аглаю не убивал! И почему я сижу здесь, когда там, в моей мансарде, моим картинам грозит опасность!
— Не волнуйтесь, господин Закряжный, — успокоил его Вирхов, все более укрепляясь в мысли, что холст — выдумка, — ваша квартира заперта, а за домом установлено наблюдение. Я окружил его бдительным надзором.
— Но вы ее не знаете! — не унимался художник. — Эта бесноватая эротоманка способна на все, чтобы мне отомстить.
— Не слишком ли вы переоцениваете свою неотразимость для дамских сердец? — ирония Карла Ивановича призвана была охладить пыл портретиста.
— Нет, не слишком! — с вызовом ответил тот. — Женщины от меня без ума!
— А с покойной Аглаей Фоминой вы тоже состояли в приятельских отношениях?
Закряжный прикрыл глаза и помолчал.
— Аглаша — святая душа, — проникновенно ответил он. — Она мне по хозяйству помогала.
— А подарки вы ей только в благодарность за хозяйственные хлопоты делали?
Художник густо покраснел.
— Как относилась Бендерецкая к вашей «дружбе» с Аглаей?
— Думаю, бешено ревновала.
Возникла пауза. Художник ждал следующего вопроса. Для пущего эффекта Карл Иванович не спешил продолжать.
— А на ваш портрет императора Петра, украшающий выставку на Большой Морской, тоже госпожа Бендерецкая покушалась? — Светлые глаза под белесыми бровями вперились в лицо допрашиваемого.
— Что? — возопил в отчаянии художник. — Что вы сказали?
— Я сказал, что сегодня ночью еще один написанный вами портрет погиб в огне пожара. — Вирхов выговаривал слова размеренно и четко.
— Не может быть! — на глазах художника появились слезы.
— Может! Сгорел. И госпожа Бендерецкая в этот момент грелась на своих пуховиках. А как вы, милостивый государь, объясните мне такую закономерность, — продолжал следователь. — Пожары произошли там, где висят портреты Петра Великого вашей кисти. А вот, например, в Екатерингофском дворце, где есть прижизненные изображения императора, никаких возгораний не наблюдается… Может быть, в ваших работах есть какой-то изъян, вызывающий в неустойчивых душах импульс разрушения?
— Я не понимаю, о чем вы… — Безумный вид художника подтверждал: он не лжет. — Какой я дурак! Боже! Зачем я не застраховал свои работы? Теперь все пропало.
Художник закрыл лицо руками, но через мгновение с новой страстью стал взывать к следователю.
— Карл Иваныч, господин следователь, я начинаю думать, что поджигатель — навязчивый Модест…
— Хватит, господин Закряжный, довольно. — Вирхов встал. — Вы меня уводите от существа дела. О Модесте позже… Вернемся к Аглае Фоминой. Вы говорили, что видели, как она вышивала на каком-то холсте.