Приблизительно за триста тысяч лет до этого времени, в другой части Африки, группа неописанного вида питеков, обитавшего на краю леса, оказалась отрезанной от своей исходной области распространения лавовым потоком, который изгнал их из леса раз и навсегда.
Им пришлось столкнуться со многими трудностями. Старые привычки питеков охотиться на краю леса были началом, которое ещё предстояло развивать. Но выбор пищи, предоставляемый открытой саванной, сильно отличался от того, что мог предложить лес. Лес бесперебойно снабжал плодами, а главной пищей в саванне было мясо. Мясо было питательной едой, но оно доставалось в виде упаковок, редко разбросанных по засушливому и неприветливому ландшафту, упаковок, которые мог отыскать, присвоить и использовать лишь самый умный. И им, выброшенным в саванну, лишённым защиты, которую давали деревья, было необходимо тело нового типа, способное справиться с сухостью и жарой, требовались новые типы поведения для добывания необходимых ресурсов в новой среде обитания — и для выживания в аду, полном хищников.
Предки Дальней кардинально приспособились всего за несколько десятков поколений.
Древний план строения тела приматов перестроился, вытянувшись в высоту почти до человеческих пропорций. Тело Дальней было намного массивнее, чем у предковых обезьян. Она была вдвое тяжелее взрослого представителя грацильных питеков. Такое увеличение веса было адаптацией к жизни на открытой местности: тело большего размера лучше запасало воду — это важное преимущество при жизни на равнине, где источники воды отделяло друг от друга много часов ходьбы.
А её метаболизм стал успешно создавать и сохранять подкожный жир, поскольку жир был важнейшим запасом энергии. Десяти килограммов жира было достаточно для поддержания её жизни на протяжении сорока дней без пищи — достаточно, чтобы выдержать всё, кроме самых серьёзных сезонных изменений. Жир придал дополнительный вес её телу, сделав округлыми её груди, ягодицы и бёдра — фигура приобрела значительно более человеческие очертания, в противоположность питекам, сохранившим облик, близкий к шимпанзе. Но Дальняя не была круглым шаром; вместо этого она была высокой и стройной, поэтому её тело также эффективно рассеивало ненужное тепло, а когда солнце палило сверху, воздействию прямых солнечных лучей подвергалась лишь сравнительно небольшая часть её кожи.
Возникли и другие адаптации к жаре: за исключением головы с участком волос для взаимного ухода, её кожа стала почти голой. И, в отличие от Капо, в отличие от любой другой обезьяны, не принадлежащей к тому же семейству, что и её вид, она потела, потому что голая потеющая кожа был лучшим терморегулятором, чем волосы у существ, обречённых проводить свою жизнь в местах, открытых тропическому солнцу. Потение было парадоксом, поскольку это означало, что Дальняя теряла воду. Поэтому она должна была быть достаточно умной, чтобы искать источники воды для восполнения запасов организма, и, в отличие от некоторых истинных обитателей саванны, её вид всегда будет до некоторой степени привязан к руслам рек и побережьям.
Самые характерные для обезьян особенности питеков — их хватательные ступни, длинные руки и качающаяся походка — были вскоре утрачены. Ступни Дальней были больше пригодны для бега и ходьбы, чем для лазания по деревьям: большой палец её ноги теперь был похож на соседние пальцы, а не на большой палец руки. Но грудная клетка Дальней была лишь немного выше, а плечи были узковаты: даже сейчас её тело всё ещё несло следы исчезающей адаптации к жизни на деревьях — то же самое будет и у современных людей, и у Джоан Юзеб.
Тем временем её мозг вырос более чем в три раза по сравнению с мозгом питеков; с его помощью было значительно легче ориентироваться на сложном ландшафте местности, а также разбираться в хитросплетениях отношений, складывающихся во всё усложняющемся обществе многочисленных групп собирателей из саванны. Этот крупный мозг был очень энергозатратным приспособлением, но рацион Дальней был значительно богаче, чем у любого из питеков; он включал множеством богатых белком пищевых продуктов вроде мяса и орехов, добывание которых, в свою очередь, требовало большего интеллекта. Таким образом, движущей силой её ума стал замкнутый круг положительных обратных связей.
Все эти изменения были резкими, но их всё равно удалось достигнуть в рамках поразительно экономичной эволюционной стратегии. Она называлась гетерохронией — это означает различное время появления тех или иных признаков. Младенцы ходоков во многом выглядели как их более обезьяноподобные предки — словно человеческие младенцы — с относительно большим черепом и маленькими лицом и челюстями. Если бы захотите стать Капо, просто отрастите себе челюсть побольше, и оставьте мозг относительно небольшим. Но мозг Дальней вырос большим, тогда как челюсти остались маленькими. Значительно больших размеров тела удалось достичь за счёт продления стадии роста: её тело обладало пропорциями, напоминающими нечто вроде эмбрионального состояния Капо, увеличенного до взрослого размера.
Но эти большие размеры тела и крупный мозг имели свою цену. Она родилась не полностью развитой, потому что это был единственный способ, позволяющий её голове протиснуться сквозь родовые пути своей матери. Она родилась недозрелой. В отличие от обезьян, и даже от питеков, младенцы ходоков не могли прокормить себя сами ещё долгое время после отнятия от груди: в дополнение к их физической незрелости способность использовать источники пищи вроде мяса животных, моллюсков и орехов с прочной скорлупой не была заложена в мозг новорождённого ребёнка от рождения, и по этой причине её нужно было приобретать в ходе обучения. И в это же время дети ходоков рождались в аду хищников, которым была саванна. Поэтому, пока дети были маленькими, они требовали очень много внимания.
Эти дорого дающиеся и зависимые от взрослых дети затруднили ходокам различных разновидностей конкуренцию с быстро размножающимися питеками, с которыми им часто приходилось делить одни и те же места обитания. И именно поэтому ходоки стали жить дольше.
Многие самки питеков, как и человекообразные обезьяны до них, умирали не намного позже окончания их детородного возраста — на самом деле немногим из них удавалось прожить долго с момента своих последних родов. Женщины и мужчины у ходоков продолжали жить ещё годы и даже десятилетия после того, как их репродуктивная карьера явно завершилась. Эти бабушки и дедушки начали играть критически важную роль в формировании общества у ходоков. Они помогали с разделением труда: они помогали своим дочерям заботиться о детях, они помогали собирать пищу, они были важным звеном в передаче сложной информации, которая требовалась ходокам для выживания.
Всё это требовало повышения эффективности в устройстве тела. Тела ходоков были намного лучше, чем у питеков, в плане поддержания жизнедеятельности и долговечности — за исключением их репродуктивной системы; уже у сорокалетней женщины ходока яичники сильно дегенерировали — как будто телу было восемьдесят лет, если бы она смогла столько прожить.
По большому счёту, поддержка со стороны бабушек подразумевала, что их дочери могли позволять себе чаще заводить детей. Именно так ходоки выиграли в конкуренции с питеками и человекообразными обезьянами. Почти все дети ходоков выживали в течение долгого времени после отнятия от груди. Подавляющее большинство детёнышей питеков не выживало.
Для питеков появление этой новой формы было бедствием. Ходоки и питеки были слишком близкородственными формами, чтобы легко размежеваться экологически. Между разными типами людей возникало мало прямых конфликтов: иногда питеки охотились на ходоков, или ходоки охотились на питеков, но они казались друг другу слишком умной и опасной добычей, чтобы она могла перевесить трудности охоты на неё. Но в будущем ходоки — с крупным мозгом, гибкие и подвижные — постепенно обрекут своих более глупых кузенов на исчезновение.
Способность изготавливать инструменты, и даже сознание, в конечном счёте, совершенно не были гарантией выживания.
Конечно, всего этого могло и не случиться. Если бы не колебания климата, не случайная изоляция предков Дальней, никакого человечества могло бы и не быть: лишь питеки, прямоходящие шимпанзе, визжащие, делающие свои примитивные инструменты и ведущие мелкие войны на протяжении ещё нескольких миллионов лет, пока леса не исчезнут совсем, а они сами не станут жертвами вымирания.
Жизнь всегда цеплялась за счастливый случай.
Дальняя провела ночь в одиночестве, в холоде, погрузившись в тяжёлый сон.
На следующий день, попробовав принять участие в делах группы, она прочла во взгляде одной из женщин, бывшей на последних сроках беременности, древний вызов приматов. Зачем Дальней быть здесь — чтобы отнимать еду, которая иначе могла бы оказаться в животе её будущего ребёнка?
Дальняя чувствовала себя более изолированной, чем когда-либо. Здесь у неё не было никаких связей ни с кем. Ни у кого здесь не было никаких причин делить с ней место и ресурсы. Это место вовсе не было таким изобильным. И теперь даже Топор, похоже, избегал её.
Когда наступил полдень, она была первой, кто вернулся в одиночестве в пещеру среди выходов песчаника. Она забралась в дальний угол, который стала мысленно считать своим собственным.
Но она заметила какие-то куски тёмно-красного камня, разбросанные глубже в задней части пещеры. Она собрала их и с любопытством осмотрела. На дневном свете их краснота была яркой, и они были мягкими. Это были куски охры, красной железной краски, или оксида железа. Кого-то заинтересовал их цвет, и он, повинуясь импульсу, принёс их сюда.
Она увидела царапины красного цвета на разбросанных базальтовых камнях в задней части пещеры: красные — такого же цвета, как охра, красные, словно кровь. Она попробовала провести охрой по камню, и была поражена, увидев ещё кровавые полосы, протянувшиеся по поверхности камня.
В течение долгих минут она играла с кусочками охры, даже не задумываясь: её умные пальцы действовали сами по себе, добавляя собственные бессмысленные закорючки к каракулям на камне.
Потом она услышала выкрики людей, когда те начали стягиваться обратно к своему временному лагерю. Она бросила кусочки охры туда же, где нашла их, и убралась в свой угол.
Но её ладони были ярко-красными: красными, словно кровь. На миг она подумала, что порезалась. Но когда она лизнула свои ладони, она ощутила солёный вкус камня, и штрихи от охры пропали.
Красные, словно кровь. В её сознании образовалась умозрительная связь — лучик света, пробившийся между отдельными частями её сознания.
Она вернулась к кусочкам охры. Теперь она попробовала потереть ими по тыльной стороне ладоней, густо заштриховав их, и по заживающему порезу на плече, который нанёс ей питек, снова сделав его ярко-красным.
И она отметила себя между ногами — сделав свою кожу красной, как кровь, как будто она кровоточила, ведь она видела, что её мать кровоточила.