— Уже после своей смерти! — куражился Иво.
А девицы всё покатывались со смеху.
— Нет, за мгновение до смерти. Они выстрелили почти одновременно. Мы, можно считать, услышали только один выстрел и увидели, что упали два человека. Дюфтлер сразу отдал концы, а девушка… осталась жива. Будь она мужчиной, мы бы тотчас же прикончили ее, но так как она девушка, то мы решили привезти ее на суд к высшему начальнику — к тебе то есть, Иво.
— Правильно решили, — кивнул Шенкенберг. — Она красива?
— Как ангел. Да взгляни сам…
— Хорошо. Приведи ее сюда.
Андрее покачал головой:
— Она во дворе, на носилках, не может встать… И еще…
— Что еще?
— У нее есть спутник, такой чудной. Он уверяет, будто… он названый брат начальника, Гавриил.
— Мой названый брат Гавриил! — воскликнул Иво, вскакивая. — Что же ты, болван, мне это сразу не сказал?
Иво поспешно вышел из шатра, все остальные последовали за ним.
Гавриил стоял во дворе, окруженный многочисленной стражей. Подле него на носилках лежала Агнес. Ее бледное прекрасное лицо было открыто, тело прикрывал кафтан Гавриила.
Названые братья тотчас же узнали друг друга: у старой вражды память острее, чем у старой дружбы. Их первое чувство, по крайней мере у Иво, было враждебное.
— Смотри-ка, наш татарчонок опять воскрес! — воскликнул он насмешливо, и его единственный глаз злобно сверкнул. — Я все думал, что ты в России и что уже давно помер с голоду.
Во всякое другое время Гавриил ответил бы резко. Кровь и сейчас бросилась ему в голову, но он сдержался и ответил тихо, почти умоляюще:
— Вот, Иво, ты опять позволяешь себе надо мной насмехаться. Ты стал человеком известным и могущественным, а я скитаюсь по белому свету, и никто меня не знает… Это давний спор. И не теперь нам его решать. Я пришел к тебе, названый брат, не ради себя самого, мне от тебя ничего не нужно… Но будь милосерден к этой несчастной девушке — она тяжело ранена и может умереть, если не дать ей заботливого ухода.
Что-то тронуло жестокое сердце Иво — то ли искренность названого брата Гавриила, то ли смиренный, просительный тон, какого он никогда в жизни не слышал от этого человека, то ли вид бледной, прекрасной Агнес… Поэтому Иво смягчился. Он склонился над Агнес:
— Кто эта красивая девушка?
— Я не хотел бы говорить об этом при всех, — тихо ответил Гавриил.
Иво Шенкенберг удивленно вскинул брови:
— Тогда пойдем, брат, в шатер.
— Я не могу оставить больную, пока не увижу, что она хорошо устроена.
— Поднимите девушку, — приказал Иво, — и уложите ее на постель в моем шатре.
— В твоем шатре? — изменился в лице Гавриил, предчувствуя недоброе. — Почему в твоем шатре?
— А что такое? — обернулся к нему с недовольной гримасой Иво. — У меня здесь для больных лазарета нет. Кто погиб — тот погиб; кто ранен — лечится сам… И если девушку, которая убила моего человека, я принимаю в свой шатер, то это, согласись, большая милость с моей стороны. Исключительно потому, что ты мне названый брат…
Гавриил не нашелся, что на это ответить. Он вопросительно посмотрел на Агнес — та едва заметно ему кивнула. Оба ясно понимали, кто в этом лагере хозяин положения. Ни слова не говоря, Гавриил взялся за носилки.
Когда Агнес уложили на мягкую постель за занавесом-гобеленом, Иво приказал всем выйти вон и остался с Гавриилом в передней половине шатра. Он хотел переговорить с названым братом с глазу на глаз. Тяжело переживая случившуюся с Агнес беду, Гавриил рассказал, что произошло с ним и его спутницей после нападения русских на мызный лагерь в Куйметса. Но о тех событиях, которые он считал самыми важными для себя, он, конечно, умолчал.
Иво выслушал его с напряженным вниманием, потом, подумав с минуту, спросил шепотом:
— Ты, признайся, любовник этой рыцарской барышни? И как она?..