— Боже великий и милосердный! Спаси моего Генриха и убей меня!
И Бог явил чудо! В то время как негодяй судорожно сжал в своих объятиях трепещущее тело беззащитной женщины, она вдруг обрела все хладнокровие, всю энергию, все самообладание. За поясом Рене торчал кинжал. Сарра выхватила его и по самую рукоятку погрузила в грудь Флорентийца.
Руки Рене разжались, и он рухнул на землю в предсмертных конвульсиях.
XXI
Вернувшись в Лувр с Лагиром, король Карл приказал вызвать Пибрака и, пока паж исполнял его поручение, сказал Лагиру:
— Итак, вы утверждаете, что не знаете графа Амори де Ноэ?
— Нет, в лицо я его знаю, но только незнаком с ним, ответил гасконец.
— Ну а наваррского короля?
— Его величества я не знаю даже в лицо!
— Хорошо, мы все это проверим. Пибрак, друг мой, обратился король к вошедшему капитану гвардии, — отведи этого молодого человека в При-Дье и потом вернись ко мне.
Пибрак удивленно взглянул на Лагира, как бы не понимая, в чем провинился этот юноша, но все же, подчиняясь приказанию Карла, сказал гасконцу:
— Ступайте, сударь.
Когда они вышли из королевского кабинета, Лагир шепнул:
— Если увидите Ноэ, скажите ему, что я заявил, будто незнаком с ним, хотя и знаю его в лицо, ну, а наваррского короля я даже и в лицо не знаю. Очень возможно, что король захочет дать нам очную ставку, так вы, пожалуйста, предупредите его.
Пибрак утвердительно кивнул головой, а затем, впустив Лагира в При-Дье, сказал:
— Не отходите от двери, потому что ублиетта открыта. Скоро я опять приду к вам и все объясню.
Затем Пибрак вернулся к королю Карлу. Он приказал привести Генриха Наваррского, а когда последний явился, сказал ему:
— Кузен! Вы — король, это правда, но наваррские короли всегда были вассалами королей Франции.
— За исключением того времени, когда мой предок Карл Злой открыто воевал с ними! — гордо возразил Генрих Наваррский.
— Иначе говоря, вы отказываетесь признать свою зависимость от меня?
— Я — ваш пленник, государь, но ведь и Франциск I был одно время пленником императора Карла V.
— Значит, вы отрицаете мое право судить вас? — спросил Карл.
— Ваше величество, вы, конечно, можете даже осудить меня на смертную казнь, потому что я, повторяю, — в ваших руках. Но мне кажется, что даже простого смертного не отдают под суд без достаточных оснований. Между тем этих оснований я в данном деле не вижу: ведь нельзя же считать основанием ненависть королевы-матери. Но неужели же мне завоевывать расположение королевы изменой вашему доверию, государь?
— Что вы хотите сказать этим?
— Господи, но это так просто, государь! Ведь королева только потому и ненавидит меня, что я не желаю идти рука об руку с нею в ее властолюбивых замыслах.
— Берегитесь, кузен! Над вами тяготеет страшное обвинение, а вы осмеливаетесь сами обвинять французскую королеву чуть ли не в государственной измене?
— Господи, я ничуть не обвиняю королеву, мне только кажется странным, что еще при вашей жизни она уже хлопочет о наследнике престола!
Сказав это, Генрих расстегнул камзол и достал оттуда письмо герцога Франсуа к королеве-матери, взятое, как помнит читатель, графом де Ноэ с груди пажа, убитого кабатчиком Летурно.
Король Карл взял это письмо и, пробежав его глазами, побледнел от злобы.
В этот момент портьера у двери приподнялась, и оттуда показалась голова Пибрака.