Леди Розамонд слегка порозовела и потупилась.
— В самом деле? — вежливо переспросила она. — Я слишком мало знаю о жизни Джосселина в Лондоне, мистер…
— Монк, мэм, — подсказал он. — Как я понял, вы были дружны с майором Греем и могли бы рассказать мне о его знакомых, о знакомых его знакомых — и так далее.
— О!.. — Она отложила иголку и пяльцы. По канве были вышиты розы. — Понимаю. Боюсь, я несколько рассеянна. Пожалуйста, присядьте, и я постараюсь помочь вам.
Монк принял предложение и приступил к осторожным расспросам, чутко ловя изменения в выражении ее лица и вслушиваясь в интонации.
Постепенно перед ним вырисовывался портрет Джосселина Грея.
— Когда я появилась здесь сразу после замужества, он был еще очень молод, — с улыбкой говорила Розамонд, глядя мимо Монка в окно. — Конечно, ведь это было еще до его отъезда в Крым. Он уже был офицер, только что получил звание, и он был такой… — она тщательно подбирала слова, — беспечный! Помню, он впервые явился сюда в мундире, алая куртка и золотые галуны, сапоги сияют. Он был счастлив. — Голос ее дрогнул. — Война казалась ему приключением.
— А потом? — спросил Монк, изучая тонкие черты ее лица.
— Он был ранен, разве вам это не известно? — Она посмотрела на него, слегка нахмурившись.
— Известно.
— Дважды — и вдобавок болел. — Она взглянула в глаза Монку, как бы допытываясь, не знает ли он больше, чем она сама. — Он сильно страдал, — продолжала Розамонд. — Его вышибли из седла во время атаки под Балаклавой, а еще он получил сабельную рану в ногу под Севастополем. Джосселин неохотно рассказывал о том, как лежал в госпитале, это были слишком тягостные для него воспоминания.
Вышивка соскользнула с колен на пол, и леди Шелбурн не стала ее поднимать.
— Он сильно изменился? — допытывался Монк.
Она слегка улыбнулась. Рот у нее был мягче и чувственней, чем у свекрови.
— Да, но чувства юмора не утратил. По-прежнему был жизнерадостен и ценил красивые вещи. Он подарил мне в день рождения музыкальную шкатулку. — При воспоминании об этом она улыбнулась чуть шире. — Эмалевая крышка с изображением розы. Она играла «Fur Elise»… Бетховена…
— Послушай, дорогая! — резко перебил ее Лоуэл, отворачиваясь от окна. — Полицейский здесь по делу. Его не интересуют ни Бетховен, ни музыкальная шкатулка Джосселина. Пожалуйста, сосредоточься на более существенных вещах. Ему нужно знать, не оскорбил ли Джосселин кого-нибудь, не задолжал ли… Бог знает еще что!
По лицу ее пробежала тень, словно внезапно изменилось освещение, хотя небо за окном по-прежнему было голубым и безоблачным. В глазах Розамонд появилось выражение усталости.
— У Джосселина время от времени возникали денежные затруднения, — тихо ответила она. — Но были ли у него долги, мне неизвестно.
— Вряд ли он стал бы обсуждать такие вопросы с моей женой, — язвительно напомнил Лоуэл. — Возникни у него нужда в деньгах, он скорее бы обратился ко мне… Но у него хватало ума этого не делать. Содержание ему выплачивалось щедрое.
Монк оторопело оглядел роскошную комнату, бархатные шторы, сад за окном — и с трудом воздержался от замечания насчет щедрости. Он снова повернулся к Розамонд.
— Вы никогда не помогали ему, мэм?
Розамонд поколебалась.
— Чем? — спросил Лоуэл, приподнимая брови.
— Подарками, например, — предположил Монк, стараясь быть по возможности тактичным. — Небольшой ссудой по случаю…
— Мне кажется, вы издеваетесь, — раздраженно заметил Лоуэл. — Что довольно низко с вашей стороны. Если вы будете продолжать в том же духе, я добьюсь вашего отстранения от дела.
Монк опешил: он никого не хотел оскорбить — лишь выяснить правду. Однако Шелбурн решил, что полицейский его не понял.
— Мистер Монк, замужняя женщина не владеет собственностью и таким образом не может давать в долг ни своему деверю, ни кому-либо другому, — наставительно произнес Лоуэл.
Монк вспыхнул, чувствуя, что попал впросак. Вот уж о чем ему не следовало забывать! Даже драгоценности леди Розамонд по закону ей не принадлежали.
— Я имел в виду, с вашего разрешения, милорд, — своего рода жест доброй воли.
Лоуэл хотел ответить, но передумал и снова отвернулся к окну.