— Уверена, вы не единственный, кому поручили заняться этим важным делом. Мой сын был отважным солдатом, рисковавшим жизнью ради блага страны. И вот как его отблагодарили!
— В Лондоне постоянно совершаются преступления, мэм. И каждая жертва — это тяжкая потеря для кого-то.
— Вы смеете ставить на одну доску гибель сына маркиза и смерть уличного отребья? — резко произнесла она.
— Каждый теряет всего одну жизнь, мэм. Кроме того, перед законом все равны. Во всяком случае, должны быть равны.
— Вздор! Есть люди, чья жизнь представляет большую ценность для общества, чего нельзя сказать о большинстве. Мой сын был необыкновенным человеком.
— Выходит, жизнь большинства вообще не имеет ценности… — начал было Монк.
— Это их забота! — перебила леди Фабия. — Но я не желаю выслушивать ваши философские рассуждения. Я искренне сожалею о созданиях, выброшенных на улицу, по чьей бы вине они там ни оказались, но сейчас они меня не интересуют. Что вы сделали, чтобы арестовать сумасшедшего, который убил моего сына? Кто он?
— Мы не знаем…
— Тогда чем же вы занимаетесь? — Если леди Фабия и волновалась, то умело скрывала свои чувства, как и надлежит поступать людям ее круга. Мужество и хороший вкус были ее божествами, и в жертву им следовало приносить все без остатка.
Монк пренебрег предостережением Ранкорна, и теперь ему стало интересно, как часто он поступал так в прошлом. Тон Ранкорна в их утренней беседе, помнится, был слишком резок, что вряд ли было связано исключительно с письмом леди Шелбурн.
— Мы полагаем, что убийцей был один из знакомых майора Грея, — ответил Монк. — И что убийство являлось преднамеренным.
— Вздор! — последовала немедленная реакция. — Как мог человек, знавший моего сына, хотеть его смерти? Он обладал невероятным обаянием, его любили все — каждый, кто хоть немного был с ним знаком. — Она встала и подошла к окну. — Возможно, вам это будет трудно понять, но вы просто ни разу его не встречали. Мой старший сын Лоуэл — рассудителен, исполнен достоинства, у него врожденный дар повелевать людьми. Менард бесподобно разбирается в любых цифрах и фактах. В его руках все приносит прибыль. Но Джосселин был светом моей жизни. — Голос ее прервался на секунду. — Менард никогда не сможет петь так, как пел Джосселин, а Лоуэл лишен воображения. Он станет отличным хозяином Шелбурна, он будет управлять им превосходно и мудро… Но, боже милостивый! — Теперь в голосе ее звучала подлинная страсть. — Как же он скучен по сравнению с Джосселином!
Внезапно Монк ощутил всю глубину ее потери, ее безысходное одиночество. Из жизни леди Фабии исчезла единственная радость.
— Я прошу прощения, — со всей искренностью сказал он. — Мы не можем вернуть вам сына, но мы найдем убийцу, и он будет наказан.
— Повешен, — невыразительно отозвалась она. — Выведен утром из камеры и повешен.
— Да.
— Слабое утешение. — Она вновь повернулась к нему. — Но это лучше, чем ничего. Постарайтесь, чтобы так все и вышло.
Ему явно намекали, что разговор окончен, но уходить Монку было еще рано. Он так пока ничего и не выяснил. Монк поднялся.
— Я постараюсь, мэм, но мне необходима ваша помощь…
— Моя? — переспросила она удивленно и с оттенком неодобрения.
— Да, мэм. Мне нужно знать, кто ненавидел майора Грея до такой степени, что решился на убийство… — Монк видел, как дрогнуло ее лицо. — Благородные люди часто вызывают в окружающих зависть, ревность со стороны неудачливого соперника, наконец, поводом мог быть неоплаченный долг…
— Да, я поняла вашу мысль. — Леди Фабия моргнула, мускулы ее тонкой шеи напряглись. — Как вас зовут?
— Вильям Монк.
— И что же вы хотели узнать о моем сыне, мистер Монк?
— Начнем с того, что я хотел бы встретиться с остальными членами семейства.
Она удивленно приподняла брови.
— Вы считаете меня пристрастной, мистер Монк, полагаете, что я могу о чем-то умолчать?
— Мы часто видим в близких нам людях лишь светлые стороны, — тихо произнес он.
— Вы весьма проницательны.
Голос ее стал язвительным. Хотя, возможно, в нем таилась и глубокая душевная боль.