— Непременно надобно под землей спроваживать?
— Там его никто вовеки не сыщет. А коли тело наверху подымут — будет розыск, мало ли что…
Богдаш покачал головой.
— Не верю я тебе, — произнес твердо. — Как-то ты хитро прямо при нас с тем Бородавкой сговорилась, чтобы он Соболева выдал, а за то ты ему бежать поможешь.
— Ты с ума сбрел, детинушка? — возмутилась Настасья. — Или в тебя нечистый вселился?
Богдаш опять выразительно покачал головой.
— Вдругорядь не обдуришь. Данила!
— Что, Богдаш?
— Рассвет скоро. Чуть светлее станет — седлай Голована, он уже отдохнул, и скачи в Коломенское, возвращай дьяка в Москву. Растолкуй на словах, что в Разбойном приказе измена и что мы изловили Настасью-гудошницу. Скажи — время не терпит. Коли тот Бородавка из Кремля выберется, много беды наделает — догадается, как своих предупредить. Чем скорее мы догадаемся, что там, в подземелье, за диво, тем больше надежды, что изловим Обнорского с его приспешниками.
— Так, — отвечал Данила, не глядя на куму.
Он видел — Желваку здорово не по себе. Да и сам чувствовал себя — дурак дураком. Похоже, кума не первый день водила его за нос.
— Я буду девку стеречь. И этого, как бишь его…
— Меня-то за что? — возмутился Стенька.
— Ты — свидетель. Когда дьяк приедет, вместе будем вспоминать, как вышло, что Бородавка сбежал.
— Так мне же с утра в приказ и на торг! А я и глаз не сомкнул…
— Все мы на том свете глаза сомкнем. Ступай, Данила!
Было ясно — он, опозорившись, не хочет глядеть в глаза товарищу.
— Данила! — окликнула Настасья. — Ты-то хоть ему скажи! Совсем сдурел!
— Это ты меня можешь морочить, кума. Желвак не таков, — отвечал Данила. — Теперь перед дьяком Башмаковым оправдывайся.
И поскорее вышел.
Действительно, уже малость развиднелось. Он побрел в конюшню к Головану.
Бахмат поглядел на него с явным неудовольствием.
— Кого это вы мне вчера на спину посадили? — без слов спросил он. — И теперь вот гоните куда-то, а я еще овес не проел…
Овес большей частью доставался аргамакам, бахматов особо не баловали, но Богдаш на сей раз щедрой рукой зачерпнул в бочке не менее двух фунтов. Очевидно, просил у Голована прощения за всадника-недотепу.
— Да будет тебе! — отвечал Данила коню. — Ты, чай, на службе.
— А если я подлижусь? — полюбопытствовал Голован, беря губами Данилин рукав и дважды тихонько дергая. — Если покажу, какой я милый, ласковый, добрый конек? Может, тогда никуда не поскачем?
— Да нет, поскачем, брат, — усмехнувшись конской хитрости, сказал Данила. — Служба. Десять каких-то верст! Ну, что для тебя десять верст? Ты их и не заметишь.
И пошел за Головановым седлом, что было, как и прочие седла, поблизости от шорной, на торчке. Там же висело оголовье с уздой.
Данила не раз оставался на конюшне дневальным, он любил эту ночную живую тишину, с ее невесомыми шорохами и скрипами. На сей раз дневальным назначили конюха Павлушку Алексеева, он лежал на узкой лавке в шорной и дремал, но все слышал.
— Ты, что ль, Данила? — спросил он.