— И что же?
— А то, что я-то — на службе, пусть дьяка Башмакова зовут, ему одному да государю отчетом обязан, а ты — неведомо кто.
— И выпалишь?
— Выпалю, — Данила, очень сердитый на ее насмешливый голос, достал из-за пояса пистоль, взвел курок.
— Вожжа тебе под хвост попала?
— Вожжа попала. Говори, кума, что мы ищем. Коли одна не желала идти, да еще оружие взяли, статочно, находка будет опасная. Что же мне — погибать неведомо за что?
— А коли будешь знать, за что, — помирать легче будет? — огрызнулась она.
— Видать, не учили тебя, что смерть бывает честной и бесчестной, — отвечал он.
— Ишь ты… заговорил, черти б тебя драли…
— Я думал, мы к клюкинскому двору пойдем, врагов твоих выслеживать. А что под Кремль…
— Ты откуда про клюкинский двор знаешь? — перебила она.
Данила доподлинно не знал, это была лишь догадка — свистал кто-то в ночной темноте по-скоморошьи, мало ли что это означало, и одна ли Настасьина ватага крутится вокруг Москвы, забредая и уходя?
— Я много чего знаю, да молчу. Ремесло такое.
— А коли ты прознал про клюкинский двор, то и врага моего называть нет нужды.
— Я тебя, кума, раз в год вижу и лишних вопросов не задаю. Мало ли каких ты еще врагов нажила?
— Да нет, куманек, я тихо живу, новых не нажила. Один у меня враг, гори он огнем неугасимым!
— Твой враг в дальней обители грехи замаливает.
— Нет, куманек. Помнишь, как тем летом Гвоздь меня чуть не порешил? Дай Бог здоровья твоему Богдашке, выручил меня с парнишками.
— Помню…
— Ну так Гвоздь княжича Обнорского нашел и из обители вытащил. Где, как — не спрашивай. И заново они ватагу сколотили. Кто-то из прежних приспешников уцелел, Гвоздь их отыскал. Думаешь, для чего ему понадобились кони, которых он тогда добывал? Княжича своего ненаглядного вызволять! Обнорский сейчас в Москве, а что затевает — одному Богу ведомо. Да еще, поди, купцу Клюкину.
Данила усмехнулся: проболталась! Теперь ясно, кого скоморохи выслеживали той ночью. И Бахтияр, стало быть, тоже по следу ватаги Обнорского шел, а не Настасьиных веселых преследовал.
Но почему же тогда подьячие Разбойного приказа убеждены, будто он выследил ватагу Настасьи-гудошницы?
Данила вновь перебрал в памяти последние слова Бахтияра:
— Сту-пай к дья-ку Баш-ма-ко-ву… пе-ре-дай… мыш-ш-шь… ядра… и в ко… ло…
Промелькнуло в голове некое понимание — вспыхнуло мгновенной искрой и растаяло. И гонись теперь за ним, ищи свищи!
— Тебе-то откуда про Обнорского известно? — спросил он.
— Еще бы мне про него известно не было! Мы, бабы, Данилушка, иногда такой розыск проведем — твоему Приказу тайных дел и не снилось! Вы-то глядите, кто куда на аргамаке поскакал, кто кого ножом пырнул, кто кому деньги передал. А мы — кто в чьей постельке обретается…
— И что же, ты по всем московским постелькам со свечкой прошла?
— Нет, куманек, это мне не под силу, — даже не улыбнувшись, отвечала Настасья. — Да я его искать и не собиралась. Думала, упекли сокола в обитель, Бог ему судья. А потом Юрашка мой стал мне сниться. Помнишь Юрашку?
— Как не помнить… — Данила вдруг ощутил явственную неприязнь к белобрысому налетчику.