— Филатка с Нестеркой вздумали по канату бегать. Дело опасное, да я не отговариваю. Персидские канатоходцы и государя тешат, и простой люд им щедро платит — чем наши хуже? Сегодня вон на дворе веревку натянули, с тростью стоять учились. Жалуются — подметки им режет!
— Побереги его, он у меня один остался.
— Да уж берегу. Сам видишь — более с собой не беру. Не бойся, дедушка, Филатка со мной не пропадет. Соберу настоящую ватагу — уйдем на север, там нас привечают. К нам бахарь хороший прибился, старины сказывает и срамных сказок столько знает — за зиму не переслушать.
— Ветер у тебя в голове, Настасьица…
— Такова уродилась, дедушка.
Данила молча слушал. Мешок за спиной сильно ему надоел, пора бы скинуть. Настасья повела Данилу в дом, дедок поплелся следом, затворил дверь, заложил засовом.
— Давай-ка сюда, — велела Настасья.
И выложила из мешка на лавку три длинных пистоля, мешочек с пулями, пороховницу.
— Заряжать научился?
— Научился.
— Вот пули. Нож при себе?
— Большого — нет.
— А засапожник?
— И засапожника нет. В Разбойном приказе отняли.
— Найди ему нож, дедушка.
— Турецкий разве? — неуверенно спросил дедок.
— Неси турецкий. Не пропадет, я сама присмотрю.
Дедок вышел из горницы.
— Неужто дедушка? — наконец полюбопытствовал Данила.
— Деду моему старший брат. Он из наших, из веселых. Когда ватаги разогнали и все наши домры с гудками на площадях пожгли, он с перепугу от дела отошел. В дорогу ему пускаться было не с руки, стар уже, так он на Москве поселился, пономарем в храм Божий его взяли, он грамотный. А что в веселых ходил — того не сказал. Филатка наш — его внучки сын. Чудом уцелел. Пришла семья на Москву, деда навестить, да и застряла. В чуму-то отсюда не выпускали. Один Филатка остался, да деда, вишь, никакая хвороба не берет. Он в дом добрых людей жить пустил, кое-как перебивается. Мы-то у него не останавливаемся, мало ли что — мы удерем, а ему тут оставаться.
Дедок вернулся, принес кривой обоюдоострый нож с костяным череном, в узорных ножнах.
— Откуда у тебя, дедушка? — спросил, осторожно пробуя лезвие, Данила.
— Казаки с южных украин привозят. Давай-ка, привешивай к поясу. И пистоль за пояс.
Сама Настасья тоже затянула поверх однорядки кушак, через плечо повесила перевязь-берендейку, как у заправского стрельца, с пороховницей, взяла себе два пистоля, прихватила и узелок. Вид у нее сделался не в меру строгий.
— Пойдем, благословясь, — сказала она.
— Ох, Настасьица, дуришь ты, не девичье дело… — проворчал дедок.
— А я и не девица. Идем!
По внутренней лестнице спустились в подклет, там отодвинули большой лубяной короб, и Данила увидел откидную деревянную крышку.
— В погреб, что ли, полезем?
— В погреб. Бери факел, куманек. Внизу запалим.