Спать ему уже не хотелось, голова была пустая и ясная, он перешагнул некий порог, за которым тело, лишенное сна, впадает в ошалелое состояние и готово к самым бестолковым подвигам.
— Поехали!
Был долгий вечер на рубеже весны и лета. Черемуховый ветер, пролетая, смущал взъерошенную от бессонной ночи душу.
Данила с Богданом по Волхонке, потом по Оcтоженке доехали до земляного вала, выбрались
из Москвы и повернули на север, тем самым путем, каким гнали коней в Коломенское, разве что в другую сторону. И доехали до Пресни, и повернули назад, и тут уж Богдаш взял власть в свои руки и тыкал Данилу носом в каждый переулок — не отсюда ли бежал покойный Бахтияр?
— Отсюда! — воскликнул вдруг Данила.
Богдаш задрал голову:
— Так вот же она, церковь-то!
— А я что — в небеса таращился? Я за конями глядел!
Церковь и впрямь стояла в глубине переулка. Конюхи свернули туда, рассуждая — откуда мог выскочить Бахтияр?
— Ему совсем немного до нас оставалось, когда мы песий лай услышали, — вспомнил Данила. — Голован мигом до него долетел.
— Коли на него псов спустили, он от ворот далеко уйти не мог, псы, поди, еще быстрее Голована… Либо из тех ворот, либо из этих! — решил Богдаш, показав плеткой на одни и на другие.
Очень у него это ловко получалось — мотнув кистью, подкинуть висящую на мизинце плетку и сразу крепко ее ухватить.
Данила подъехал к забору, приподнялся в стременах и заглянул на первый из подозрительных дворов. Ничего особенного не увидел — обычный беспорядок, без какого не обойтись живым людям. Он проехал подальше, опять привстал в стременах — и с той же пользой для дела.
Богдан свистнул, Данила обернулся.
От храма шла, ковыляя, сгорбленная бабка с преогромной клюкой. Что-то в этой бабке показалось Даниле знакомым, она словно бы несла на себе некий тайный и важный знак. При этом вид у бабки был самый что ни на есть богомольный. Легко было узнать в ней обычную обитательницу московского храма, лучше всякого батюшки знающего, как отслужить обедню, переносчицу вестей и изобретательницу диковинных поверий.
Видя, что бабка бредет к калитке, что рядом с крытыми воротами, Данила отъехал от забора. Ссориться с чужой старухой он не желал. Но старуха, видать, еще помнила, что может означать переливчатый свист весенним вечером за оградой расцветающего сада.
Молодцов-вершников было двое, оба с плетками, она — одна, и все же бабка, развернувшись так, чтобы видеть обоих, пошла в решительное наступление.
— Ах вы, сучьи дети, выблядки, нехристи, коркодилы! Я вам покажу, как Марфушку сманивать! Сейчас вон молодцов кликну! Пошли отсюда вон! Пошли вон, говорю!
При этом она так замахнулась клюкой, что Богдан, взяв на себя повод, заставил коня пятиться. Кто ее, старую дуру, разберет — подскочит да и треснет бахмата по морде, и никто ей не указ.
Данила же глядел на бабку, пытаясь понять, что такое с ней связано. Вроде нигде старую склочницу не встречал, никакой Марфушки знать не знал.
Богдан опять свистнул. Свист получился выразительный: давай-ка, товарищ, пока уберемся отсюда, шум нам с тобой ни к чему.
Данила подъехал к Богдану, и вместе они произвели правильное отступление, а бабка-победительница погрозилась клюкой на прощание и скрылась за калиткой.
— Не повезло сегодня Марфушке, будет за ней, бедненькой, строгий надзор, — сказал, усмехаясь, Богдаш. — Ради государева дела и сам бы к той Марфушке в светлицу залез, коли бы доподлинно знал, что с ее двора Бахтияра турнули и собак натравили.
— Вот ведь холера, — буркнул Данила, хмуро глядя на захлопнувшуюся калитку.
— Они все — холеры, брат, только смолоду еще холерного ремесла не знают, но учатся скоро и успешно, — утешил Богдаш. — Да что это с тобой? Всего-то ночь не доспал, а как вареный! Как же быть-то? Ты точно уверен, что из этого переулка Бахтияр выскочил?
— А бес его знает, — огрызнулся Данила.
Богдашка мешал сосредоточиться. А с бабкой было связано нечто важное. С маленькой, вредной бабкой, закутанной в черную шубу, с ее лицом, напоминавшим выложенную на белый плат сушеную грушу, с цепкой, корявой, темнокожей лапой, ухватившейся за клюку…
— Клюкин, — вдруг сказал он. — Точно — Клюкин!
— Кто — Клюкин?