Дьяк Дементий Башмаков как раз вернулся с охоты, когда ему доложили, что четверо государевых конюхов домогаются его видеть и говорить с ним.
— А кто таковы? — спросил дьяк, не имевшей большого желания, умаявшись, еще и делами заниматься.
По молодости и бойкости всюду он норовил проскакать первым, и не для того лишь, чтобы добиться государевой похвалы. Невзирая на скромный рост и неброский свой вид, Башмаков был проворен, ловок, и крепко сбитое тело само просило действия, такого, чтобы вся силушка выплеснулась. Вот и доигрался — стоит у стены большая охотничья пищаль, выложенная смутно белеющим рыбьим зубом, а встать да повесить на крюки, как ей полагается, уже — никак!
— Богдашка Желвак с Тимошкой Озорным, и с ними Семейка Амосов.
— А четвертый?
Четвертого прислужник не знал.
— Ну, пусть взойдут.
Основательно пригибаясь, появился из низкого дверного проема Богдаш. Он протиснулся одновременно с малость склонившим голову Семейкой, опираясь о плечо товарища. Третьим переступил порог Данилка, при этом он, разумеется, треснулся лбом о косяк. Четвертым в горницу прибыл Тимофей и, выйдя вперед, поставил к ногам Башмакова узел с жемчугом.
— Добро пожаловать, — недоумевая, сказал конюхам Башмаков и качнул ногой котел. — Что это вы мне за добычу принесли?
Конюхи перекрестились на образа и поклонились в пояс, трое — разом, четвертый — с едва заметным отставанием.
— Здрав будь, батюшка Дементий Минич, и со сродниками, — обратился к нему, как старший из гостей, Озорной. — Повиниться хотим — в Конюшенном приказе нас, поди, обыскались. Да мы не по кружалам пропадали… Глянь-ка!
Поняв, что его просят раскрыть узел, Башмаков нагнулся, развязал концы с бережением (там могло оказаться что угодно, и голова злоумышленника — в том числе) — да и ахнул.
— Клад, что ли, сыскали?!
— Клад, батюшка, — подтвердил Тимофей. — Да только к нему в придачу еще и такое нашлось, что и Боже упаси.
— Что ж за беда?
Тимофей обернулся на Богдаша, тот — на Семейку, а уж Семейка вытолкнул вперед Данилку.
— Сказывай, как было, — шепнул.
Дьяк признал парня и улыбнулся ему.
— Опять богопротивное деяние раскрыл?
— Старого своего приятеля на Москве обнаружил, — помог Богдаш. — Помнит ли твоя милость, как зимой взяли княжича Обнорского с его разбойной дворней?
— Как не помнить! — Умница Башмаков сразу понял, к чему клонят конюхи. — Что, не сидится княжичу в Пустозерске, или куда там его закатали?
— Не сидится, батюшка Дементий Минич. Данила! Говори ты! — рявкнул Озорной. — Ты эту кашу заварил!
— Что оробел? — спросил Башмаков. — Я тебя вроде еще ничем не обидел. Ну так кого из налетчиков Саввы Обнорского ты повстречал?
— Подручный у него был, Гвоздь, — наконец-то заговорил Данилка. — Думали, убили его. У меня на глазах ему кистенем в ухо влепили. Ан нет — выжил…
— Кто ж ему пособил? — строго спросил дьяк.
— Кто пособил — не знаю. А что он сделал, один из всех на Москве оставшись, — знаю.
— Сказывай…
Данилка, сведя воедино рассказ Деревнина и собственные похождения, боялся лишь одного — что, излагая по порядку, что-то самое важное упустит.
— Он стал способа искать деньгами разжиться.
— Ну, до этого додуматься нетрудно.