У Николы Старого он заприметил немолодого, опрятно одетого человека, который, держа в поводу двух коней, кого-то ждал. Богдаш подъехал и с седла поклонился.
— Бог в помощь!
— И тебе! — отвечал человек, глядя на него с некоторым подозрением.
— Давно тут стоишь?
— Да вроде не так давно.
— Трое конных тут не околачивались?
И Богдаш честно описал приметы. Он даже имена на всякий случай назвал.
Но человек отвечать отказался.
— Может, и проезжали, недосуг мне по сторонам таращиться! Спроси кого другого!
Богдан посмотрел по сторонам и увидел бабок, без которых ни одна церковная паперть не обходилась.
— У них, что ли, вызнать? — сам себя спросил он вслух.
Тут человек, отказавшийся отвечать, вдруг засуетился.
— Да что они в конных разумеют! — с досадой воскликнул он. — Сдается мне, видел я этих троих. Пождали малость тут какие-то, да и поехали прочь!
— Куда поехали-то?
— Да к Лубянке, поди. Ты поезжай, молодец, может, и догонишь.
Такая внезапная осведомленность Богдану не понравилась.
Знай Третьяк, что с ним беседует, вызнавая про Озорного с Данилкой и Семейкой, их товарищ-конюх, врать бы не стал. Но Желвака он видел впервые в жизни. И тот ему не понравился.
Опознав по приметам Настасьина кума с товарищем, скоморох забеспокоился — да и забеспокоишься, пожалуй, когда торчишь, ожидая явления налетчика Гвоздя, и черт его знает, один ли пожалует, с кем из своих тут же встретиться уговорился ли! Потому Третьяк напрочь отрекся от всяких конных, да и Желвака постарался спровадить.
Конюх имел некоторый опыт обращения с врунами. Потому спорить он не стал, поблагодарил да и поехал прочь, но до Лубянки, разумеется, не доехал, нашел где повернуть, сделать круг и подъехать к Николе Старому с иной стороны.
Тут-то он и обнаружил целое общество.
За его недавним собеседником наблюдали из-за угла.
Рослая девка с длинной, до подколенок, черной косой, в накинутой на плечи синей однорядке, выглядывала, а возле стояли два парня, один совсем молоденький, белобрысый, лет шестнадцати, другой постарше. Вечер был теплый, однако и на парнях были однорядки внакидку. Это Богдану не понравилось — так люди одеваются, когда имеют намерение спрятать пистоль за поясом.
— Ну, где ж его черти носят! — воскликнула девка.
— Нишкни, Настасьица, — одернул ее белобрысый парнишка.
Она не то чтобы застонала или замычала, как это невольно случается от досады, а явственно зарычала.
Чтобы не показаться подозрительным, Богдаш даже не стал придерживать коня, а поехал прямо, не обращая внимания на пеших.
— Посторонись-ка! — приказал он сверху девке.
Она шагнула в сторону и одновременно вскинула голову, яростно на него поглядела. Богдаш от взгляда едва не пошатнулся в седле…
Видывал он норовистых девок, но таких еще не доводилось!
— Проезжай-ка подобру-поздорову, молодец, — негромко сказала она. — Не то глазыньки проглядишь!