Теперь следовало поскорее возвращаться в приказ, получать нагоняй за то, что шастал незнамо где, да и браться за службу.
— Послезавтра!.. — мечтательно произнес Стенька.
Жизнь была прекрасна — не один, а целых два клада сами просились ему в руки. И тот, что уговорились выслеживать с Деревниным, положенный боярином Буйносовым, и тот, что прятался, как оказалось в клочках, торчащих из книг отца Кондрата, — оба взывали: бери нас, Степан Иванович, рученьками! Ну, как не сжалиться, как не взять!
Стенька почесал в затылке — по времени все выходило просто замечательно. Сперва он поедет с отцом Кондратом искать по его кладовой росписи. На следующий день возьмет те же мешки, лопаты и фонарь, чтобы ехать вместе с Деревниным!
И начнется совсем иная жизнь!
В Земском приказе было затишье.
Стенька прибежал очень вовремя: писец Гераська Климов отпрашивался у подьячего Емельяна Колесникова, жена у писца рожала, так хотелось домой поскорее.
— К крестинному столу-то позовешь? — весело спрашивал Колесников. — Знаю я вас, нет чтобы позвать, угостить, напоить!
— Да Емельян Савельевич! — истово таращась на начальника, восклицал писец. — Да я!.. Да тебя!..
— А вот и Степа. Беги, Гераська, покуда я добрый. Степа, садись, пиши!
И впрямь он был добр — доверил Стеньке составить челобитную для мужика, который смирно стоял в сторонке.
Дело было простое. У купчишки из тех, что товару имеют на полтину, со двора сосед тележные колеса свел. И все подтвердят, что это его колеса теперь в соседской телеге. Стенька выпытывал имена, сопел, записывая, росчерки выделывал знатные. За этим занятием и обнаружил его Деревнин.
— Вот, к делу приставил, — сказал Колесников. — Ну, справился ли, нет? Долгонько маешься!
— Ну-ка, чего ты тут навалял?.. — не давая завершить, спросил Деревнин, беря в правую рученьку столбец. — Ишь начертал — словно черт вилами по Неглинной! Ого! Челобитная на государево имя! Ну-ка…
Он просмотрел первые несколько строк и поднял глаза на Стеньку.
— Ты, когда в приказной избе околачиваешься, слышишь хоть слово разумное или мух ловишь?!
Стенька, испуганный таким наскоком, онемел.
— Ты что тут, шпынь ненадобный, понаписал? — И Деревнин прочитал вслух: — «…бьет челом холоп твой, купчишка…» Какой тебе купчишка холоп?!
Деревнин положил столбец на стол и начал строго внушать:
— Коли торговый гость государю челом бьет, то пишется «мужик твой», коли простой купец — «сирота твой», коли боярыня — «рабица твоя», коли смерд — «крестьянин твой», коли боярский слуга — «человек твой», а холопом сам себя перед государем боярин именовать изволит! Ты который год в приказе, пес? Наиглавнейшего не выучил!
Стенька только кивал.
В душе же снова проснулось ликование — недолго ему слушать срамословные поношения! И не подьячим он, Степан Иванович Аксентьев, сделается, а в купцы пойдет! С такими-то деньжищами!
Потому он даже не обиделся на Деревнина, а лишь, выслушав, сказал смиренно:
— Вдругорядь не стану, Гаврила Михайлович. Так ты не забудь-то насчет дельца нашего…
— Да помню, помню, — делая вид, будто дельце пустяковое, отвечал подьячий и отошел от стола.
— Перепиши, как полагается, — велел Колесников. — Ох, страдник ты, Степа, и наука тебе не впрок…
«Послезавтра!..» — отвечал ангельский глас в Стенькиной голове.
Завтра в ночь — клад отца Кондрата, послезавтра в ночь — клад боярина Буйносова!
Стало быть, нужно в эту ночь как следует выспаться.
Ни свет ни заря Третьяк прибежал к Федосьице. Он надеялся найти у нее Данилку.