— А коли он чего-то такого им наплел, что они и с собой деньги берут?
— Наплести он мог. А что, куманек, не добежать ли тебе до горбовского двора, не узнать ли, что вместе с тем Терентием пропало?
— Поздно уж!
— А спозаранку! Тебя-то там, поди, помнят и хорошо встретят.
— Ин ладно.
Данилка не хотел идти вечером к Горбовым потому, что его просил прийти старый кладознатец Абрам Петрович. Парень и с Семейкой условился, чтобы тот подошел к огапитовскому двору, мало ли что при беседе выплывет на свет Божий? Кладознатцу-то что, он, можно сказать, у себя дома. А заставлять ждать лишнее время товарища Данилка не хотел.
— Уходишь? — видя, что он поднимается, спросила Настасья.
— Ухожу.
— Ну, скатертью дорога, куманек!
Данилка взглянул на нее с недоумением — откуда такое ехидство? Ведь услугу оказал! Черт их, этих баб и девок, поймет!
Она тоже встала.
— Ступай, ступай!
А сама шагнула, оказалась совсем близко, так что целовать впору.
Однако целовать Данилка не стал. Ему и в голову не стукнуло, что поцелуя еще и так можно просить — сердито.
— Про Гвоздя Третьяк все будет знать, — сказал он на прощание. — С него и спрашивай.
— С него и спрошу. А ты, коли уж такой добрый, не мешайся в это дело, куманек. Ступай. Господь с тобой.
Она отступила и неожиданно перекрестила парня.
За дверью ждала недовольная Федосьица.
— Пойдем, что ли?
Авдотьица вывела их и ласково с ними простилась.
— Где бы извозчика взять? — спросил Данилка.
Федосьица радостно улыбнулась — нетерпелив! Горяч!
Однако велико было ее недоумение, когда парень усадил ее в тележку, а сам залезать не стал.
— Дельце одно есть. Справлюсь — прибегу.
— А можешь хоть и вовсе не приходить! — вдруг обиделась она.
Извозчик легонько хлестнул кнутом лошадь, колеса скрипнули, девка поехала прочь.
Данилка остался стоять в полной растерянности — за что?!
О том, что это — за ожидание у дверей чуланчика, где он довольно долго совещался с красавицей Настасьей, догадаться парню было мудрено.
Громко вздохнув и назвав про себя Федосьицу дурой, он зашагал торопливо, настроившись уже на охотничий лад. В голове у него стали раскручиваться и разворачиваться мысли, связанные с розыском, он стал прикидывать, как же быть теперь с самозваным кладознатцем Гвоздем и не выйдет ли, что Настасья, рассчитавшись с врагом, лишит конюхов возможности выяснить, что такого, связанного с медвежьей харей, замыслил Гвоздь на самом деле…
И тут только Данилка понял, что Настасья опять обвела его вокруг пальца. Коли она — плясица и гудошница, вынужденная в ту горестную осень сколько-то раз добывать себе пропитание на большой дороге, то где же она выучилась так ловко махать кистенем?