— Ох, и стыд, и срам, стоим, кто с шайкой, кто с веником, и хохочем-заливаемся! Тот дядька слушал-слушал, да и сам туда же! Ржет, как жеребец стоялый, со взвизгом, сперва себя по ляжкам хлопал, потом нас принялся… И такое тут началось!..
— А парнишечка? — спросила Федосьица.
— А парнишечка-то тем временем и сбежал!
Данилка шел за ними следом, слушая эти глупости с великим неодобрением.
— Вот тут! — Авдотьица стукнула в низкую дверь трижды.
— Да заходи ты! — раздалось изнутри, и дверь отворилась.
Настасья с Дуней сидели в крошечном чуланчике, там же они и ночевать собирались, вдвоем на одной широкой лавке, застланной войлоком.
— Гляди, кого я привела! — Авдотьица, нагнувшись, вошла в чуланчик, и сразу там стало мало места.
Настасья подняла голову и встретила взгляд.
Должно быть, до Москвы-реки добежать и вернуться можно было, пока длился этот взгляд, длился в полном молчании, потому что и Авдотьица, и Дуня поняли — тут что-то не то творится…
Федосьица же, стоявшая рядом с Данилкой, не понимала, почему нет положенных приветственных слов, почему Настасья не встанет, не скажет куманьку «добро пожаловать», не обнимет его попросту.
— Я по делу… — сказал наконец Данилка. — Поговорить надобно.
— А и поговорим, — согласилась Настасья. — Дайте-ка нам потолковать, девушки.
Это было и не просьбой, и не приказанием, а, может, для Авдотьицы — просьбой, для Федосьицы с Дуней — приказанием. Однако посторонилась Авдотьица, впуская в чуланчик Данилку, а затем вышла, дождалась, пока выйдет и Дуня, да и прикрыла дверь.
— Как там наши? — спросила Авдотьица. — Как Лукинишна? Феклица? Марьица? Феденька наш как?
Федосьица поглядела на запертую дверь.
Не было в ней ревности, нет. Она лишь поняла, что с Данилкой ей не по пути. Случайно несколько шагов вместе пройти выпало…
— Не печалься, — все поняв, сказала Авдотьица. — Настасья-то ни с кем не уживется! Она бы и с Юрашкой не ужилась. Я ее насквозь вижу. Ей не мужик нужен…
— А кто? — спросила Дуня.
— Гудок ей со смычком нужен! Да пляска! Она ведь только тогда и радостна, когда играет да пляшет, я ее видела. Ей ни дитяти не надобно, ни нарядов, с ее-то норовом…
— Да и ему-то шут его знает что надобно… — вздохнула Федосьица.
В чуланчике меж тем молчали.
Оба не знали, с чего начать.
Настасьица пыталась понять, что о ней знает и чего не знает Данилка. Он же глядел на отчаянную девку, которая не побоялась обмануть самого дьяка Дементия Башмакова, выдать себя за умершую полюбовницу Саввы Обнорского, чтобы разбойного княжича погубить. И ведь как точно рассчитала — последнее время было девичий обоз зимним путем в сибирские украины, в Иркутск, к казакам отправлять! Вот и отправили ее из Москвы за государев счет, и вывезли, спася тем самым от облав на лесных налетчиков.
Как это с ним обычно случалось в волнении, Данилка стал раскачиваться наподобие сосны в бурю.
Настасьица встала с лавки.
— Ну, здравствуй, куманек!
И шагнула навстречу, желая, как это водится между близкими людьми, обнять кума. Но он отстранился.
— Аль стряслось что?
— Стряслось, — сказал Данилка. — На Москве Гвоздь объявился.