— Нельзя тебе туда, — говорил отец Геннадий Федоре. — Не праздник сегодня, а ты не богомолица, что пришла к образам приложиться. Не те у нас уставы.
— Да ведь муж он мне, отче, — сквозь слезы, невнятно бормотала Федора. — Мне за ним ходить нужно… Муж ведь!..
— Найдется кому за ним ходить. Нужна будешь, позовем.
Отец Геннадий нашел взглядом Стеньку.
— Уведи-ка женку подальше. Ей тут не место.
— Хорошо, отче, — с изумительной покорностью отвечал Стенька.
В душе он не то чтобы ликовал — мало радости увидел в это утро, носилки с умирающим восторгу не слишком способствовали… В душе он был доволен тем, что правильно взял след. Подьячий Деревнин похвалил бы. Баба, коли ее успокоить и правильно расспросить, могла многое порассказать не только о своем муже.
Она ведь наверняка знала и того мерзавца, которого Стенька извалял в пыли. Мерзавец ростом немал, но тощ, хотя и жилист. Главное же Стенька отметил сразу — рожа топором, борода же — узкая, темная, а больше этот мужик ничем и не отличается от стрельца-сапожника Иевки Татаринова, которого ему в качестве живого образа похитителя хари указали дедовы внучата, Егорка с Матюшкой…
— Пойдем-ка, голубушка, — самым мягким голоском сказал Стенька, отводя рыдающую бабу от ворот обители. — Пойдем, пойдем… Я тебя спрячу…
— Артемушка мой там… — Она опять рванулась, да Стенька поймал в охапку и удержал.
— Нельзя тебе туда. А я тебя в тихое местечко отведу.
Стенька полагал отправить Федору к ее отцу, Ерофею Жеравкину, в Стрелецкую слободу. Но сделать это оказалось мудрено. Женщина то рвалась к мужу, то отказывалась уходить от боярского двора — там осталось все нажитое, без нее разворуют. Стенька понимал, что хозяйство ненавистного ключника и впрямь в опасности, но и за жизнь Федоры, если бы она вернулась охранять свое имущество, тоже не поручился бы.
Он бы остановил извозчика и, уплатив, велел ее отвезти куда нужно. Да только в кошельке не осталось ни гроша.
А время меж тем было уже такое, что следовало ему находиться в Земском приказе…
Стенька не придумал ничего лучше, как потащить Федору за собой в приказ.
То убеждая, то ругая, на потеху всем прохожим, вел он за собой очумелую бабу и таки привел! И на крыльцо за собой поволок, боясь, что, оставшись одна, она кинется бежать прочь, туда, где помирает муж. Там и столкнулся с выходящим Протасьевым.
— Пожаловать изволил! — воскликнул Протасьев. — А мы уж за тобой посылать собрались! Я Мирошку на колымажный двор отправил — колымагу закладывать, в какой царица на богомолье ездит! Ту, куда шесть пар возников запрягают! Иначе твою милость в приказ на службу возить бесчестно!
Стенька поклонился самым глубоким, как только смог, поклоном.
Поклонилась с перепугу и Федора.
— А это кто еще с тобой? — удивился Протасьев. — Ты что, бабу в приказ ведешь?!
Приведи Стенька молодую красавицу — пожилой подьячий и слова бы не молвил, а принял гостью со всей лаской. Коли красавицу нужда в Земский приказ погнала — ей всякий охотно поможет. Приведи он старуху за сорок — тоже беда невелика, такие бабы, особенно коли вдовы, обычно сами в доме хозяйки, и по делам преспокойно ходят, и челобитные подают. А тут — и не старуха еще, лет тридцати, и не красавица уже, глаза наплаканы, и того только недоставало, чтобы она посреди приказа в рев ударилась!
— Больше некуда, — сказал, выпрямляясь, Стенька. — Свидетельница это, ее спрятать нужно. И сказку отобрать.
— По какому делу свидетельница? — чуя вранье, осведомился Протасьев.
— Я по Гаврилы Михайловича делу хожу, вот по этому, — туманно объяснил Стенька.
Приказные в чужие заботы лишь тогда вникали, когда случай был странный, так что приходилось совещаться.
— Гаврила Михайлович! — позвал Протасьев. — По твою душу!
Деревнин со столбцами в руке вышел на крыльцо. Хотел было высказаться насчет дорогой пропажи, но увидел нечто более возмутительное.
— Женок нам тут недоставало! — сказал осуждающе.
Стенька показал, что хочет шепнуть в ухо.
— Ну? — Подьячий был очень явлением бабы недоволен, но ухо подставил.