– Анни Шеванс тоже убита. И попробуйте мне сказать, что вы с ней не знакомы, – отрезал Вальми.
Ангела начала что-то говорить, но осеклась, чихнула и, высморкавшись, призналась:
– Знакома, она тоже увлекалась конфитюрами, мы все вместе – Филомена, Анни и я, мы… м-мы-ы… – Она снова разрыдалась.
«М-мы-ы! – мысленно передразнил комиссар Вальми, полируя ногти шелковым платочком. – Я от тебя дождусь чего-нибудь, кроме этого коровьего мычания?»
– Мадам Фуэн, у вас есть алиби?
– Для какого из убийств? В какой день? В какой час? Не нужно мне ваше алиби, мне нечего скрывать!
– Мадам Фуэн, с прискорбием должен сообщить, что вы подозреваетесь в совершении всех трех убийств.
Ангела вскочила, пышная грудь угрожающе заколыхалась.
«Ух ты, землетрясение началось, сейчас грянет буря», – отметил Огюстен Вальми.
– Вот, значит, как полиция работает! – завопила Ангела Фруэн. – Да вы чокнутый! Вам нравится издеваться над невинными людьми! Ничего себе правосудие, ничего себе справедливость! И потом, сколько раз вам повторять: моя фамилия Фруэн, Фр-руэн, после «эф» – «эр»! – Она от души шарахнула по столу двумя кулаками, чернильница подпрыгнула, выплеснув содержимое ей на блузку.
Ошеломленный комиссар закашлялся и взвизгнул:
– Петрюс!
В кабинет заглянул полицейский:
– Да, патрон?
– Собери группу и получи ордер – мы едем с обыском на улицу Ирландэ в квартиру этой гражданки… И принеси нюхательную соль.
Ангела Фруэн только что лишилась чувств.
– Не дай бог она мне ковер запачкает, – проворчал Огюстен Вальми.
Фиакры сбились в стадо на площади Пантеон, чтобы не мешать пешеходам на улицах Ирландэ и Эстрапад. В этом школьном квартале после тихого дня снова воцарилось оживление, матери семейств посыпали солью обледеневшие тротуары, чтобы их отпрыски не поскользнулись, спеша по домам, проезжая часть была почти пуста, и конвой добрался по адресу, указанному в ордере, стремительно.
– Эй, Ангела! Пригласила, что ли, друзей на праздничный ужин?
– А за что это тебя флики замели, товарка? Распотрошила пару тюфяков?
По соседству с Ирландским колледжем, во дворе которого стояла статуя святого Патрика, притулился маленький домишко, будто съежился под серым небом, чтобы укрыться от любопытных взглядов. Ангела снимала здесь сарай и две комнаты на первом этаже окнами на двор. Когда она вошла, девочка лет двенадцати со светлыми волосами, завязанными в два хвостика, прижимая к худенькой груди младенца, бросилась к ней, но тотчас замерла при виде незнакомцев. Из-за ее спины выглянул, ковыряя в носу, пухлощекий мальчуган помладше и попятился.
– Фонсина, Фелисьен, это старший комиссар Вальми, а эти господа тоже из полиции, они просто посмотрят, всё ли у нас в порядке.
Голос у Ангелы дрожал, выдавая страх и неуверенность. Мать и дочь уныло смотрели, как агенты методично проводят обыск на кухне – были внимательно осмотрены каждая кастрюля, каждый горшок, каждый шкафчик выпотрошен и обшарен. Одна тарелка разбилась, мешок с мукой проткнули ножом. Возмущенная Фонсина сунула расхныкавшегося карапуза в руки матери и попыталась образумить бесчинствующих полицейских, но те не удостоили ее и взглядом.
– Уймите вы младенца, – поморщился Огюстен Вальми, – не выношу этот скулеж.
– Что я должна, по-вашему, сделать? – мрачно уставилась на комиссара Ангела. – Удавить его?
– Покормить.
– Тогда подержите его, пока я приготовлю кашу. Хоть на что-то сгодитесь.
Огюстен Вальми взял у нее орущего карапуза и только хотел передать его одному из подчиненных, почувствовал, как по животу течет что-то теплое.
– Черт! Он меня описал!
Вопль комиссара слился с криками из соседней комнаты: