— Да у Островского! В обмен на мои акварели с изображением краснокожих он позволил мне срисовать несколько картинок со своего экземпляра. И что ты…
— Этого не может быть. Распродано всего двадцать семь томов офортов. После февраля 1799 года инквизиция их запретила.
— И что с того? Ты не единственный, у кого они есть! Кстати, твои ли они? Да какая муха тебя укусила?! Этот ледяной вид, эти вопросы… Ты снова думаешь обо мне плохо, хотя эту ночь мы провели вместе!
В ее голосе слышалась обида. Виктору трудно было сохранять невозмутимость.
— Таша, я схожу с ума! Скажи правду, кто ты?
— Кто я? Все та же, точно такая же, какой была, когда спала с тобой! А вот ты-то кто? Ты пришел ко мне, а у самого любовница, увешанная безделушками!
Он нахмурился. Она поняла, что взяла верный тон.
— Вчера, узнав о смерти Островского, я ходила по улицам в каком-то бреду. Я не могла вернуться домой, мне было не по себе. Столько смертей… Я подумала о тебе, хотела тебя повидать, поговорить с тобой. Пришла сюда. И увидела тебя с той женщиной, вы садились в фиакр. Меня заметил твой компаньон, можешь спросить у него. Он не любит меня, не знаю, почему, может, боится, что я тебя уведу. Успокой его, у меня нет такой цели! — заключила она, снова надевая шляпку.
— Вчера вечером ты не отвергла меня.
— Почему я должна была это сделать? Ты свободен. Я свободна. Зачем лишать себя удовольствия?
— Вот именно. Зачем?
Распаленный ее румянцем, кудрями, выбившимися из-под шляпки, он приблизился и грубо впился губами в ее губы. Она его оттолкнула:
— Не так! — и подняла шляпку, которая упала с ее головы.
Резкими движениями приведя в порядок прическу, она надела перчатки и стояла не двигаясь, опустив руки.
— Зачем мы все портим? — сказала она шепотом.
В конце концов, нельзя отрицать, что ею двигало чувство! Это несколько успокоило Виктора, и он предложил ей чего-нибудь выпить.
В кухне стоял кислый запах капусты. Его внимание привлекла записка от Жермены, сообщавшей, что черный редингот отдан в чистку, но прежде она вынула все из карманов. Виктор с облегчением увидел лежавшие на столе ключи, которые считал потерянными у Капюса, носовой платок, входной билет на выставку, пуговицу и металлический стерженек, запаянный в выточенную из слоновой кости трубочку, поломанный в середине: тот самый, что дала ему Мари-Амели де Нантей.
Дрожащей рукой он налил стаканчик малаги, отнес его Таша, извинился, что должен ненадолго ее покинуть, и спустился в магазин.
Жозеф расставлял на полках книги.
— Я скоро буду закрывать, хозяин, сегодня тут просто настоящая пустыня Гоби. Вы не против, если я запру магазин на пятнадцать минут раньше?
Помотав головой, Виктор направился в подсобку и открыл шкаф, в котором Кэндзи хранил свои реликвии. Схватив одну из иголок для татуировки, привезенных с Сиама, он сравнил ее с находкой Мари-Амели: они были похожи как две капли воды. С лихорадочно бьющимся сердцем он уже хотел было закрыть шкаф, как вдруг заметил клочок бумаги, высовывавшийся из книги «Путешествие в глубь Африки». Закладка? Вытащив его, Виктор сразу узнал рекламную афишу большого парада Буффало Билла, в карикатурном виде изображенную Таша в день их первой встречи. Ему почему-то вспомнилась фраза, услышанная в далеком детстве: «В сердце пустая дыра, пустая дыра…» Не владея собой, он скомкал афишку, но тут же старательно разгладил. И кинулся к Жозефу.
— Та женщина, что сейчас поднялась ко мне, она приходила недавно в магазин?
— Ну да, она спрашивала вас, вы обещали ей книгу Гойи, но мсье Мори сказал, что у нас такой нет. Я поискал в подсобке и убедился, что, он сказал правду. Что-нибудь не так? Мне не нужно было ее впускать?
— В какой день это было? — быстро спросил Виктор.
— Обождите… В день мсье Франса!
— Вчера?
— Нет, в прошлый четверг, я запомнил, потому что одна дамочка настойчиво требовала «Литейщика», и мсье Мори отправил меня отнести книгу ей домой на бульвар Сен-Жермен, это записано в бухгалтерской книге. А что?
— Вы при этой молодой особе шкаф открывали?
— Да, ей хотелось взглянуть на книгу про Африку.
— Вы были рядом?