— Нет! — выдохнула она.
Он замер. Догадывалась ли она, чего ему стоило побороть желание дотронуться до нее? Она прошла мимо керосиновой лампы, стоявшей на столе. Не больше секунды, но он ясно увидел сквозь легкую ткань все округлости ее тела.
— Да это вы больны! — вскрикнула она, отступая в глубину комнаты.
Он вновь подошел к ней, так близко, что чувствовал запах ее кожи.
— Вы знали его! Вы сами мне говорили, — прошептал он.
— Кого?
— Человека, которого нашли мертвым в фиакре. Островского.
Ее лицо тревожно дрогнуло.
— Я с ним много раз встречалась, ну и что? Вы ведь тоже его знали, не далее как вчера вечером вы виделись с ним у Вольпини!
— Просто встречались? Вы уверены?
— Да как вы смеете?!
Он двумя пальцами взял ее за подбородок, силой заставив поднять голову.
— Когда вы встречались с ним в последний раз?
Она резко высвободилась.
— Два дня назад я приходила к нему отдать работу, которую он мне заказывал. Эскизы краснокожих. К чему эти вопросы, вы что, полицейский осведомитель?
— Его смерть подозрительна, рано или поздно полиция захочет узнать, какого рода отношения вас с ним связывали. Вы были на вокзале Батиньоль в день, когда приехал Буффало Билл!
Она в замешательстве скрестила руки на груди.
— Какого рода отношения? Вы думаете, существует связь между всем этим и тем, что случилось на выставке? И поэтому так разговорились в кафе?
— Вы были в Батиньоле?
— Да, меня послал Мариус с редакционным заданием.
— Хорошо хоть не Островский!
— Вы переходите границы!
Пропустив это мимо ушей, он толкнул дверь, и она захлопнулась. А может, она ломает комедию? В ее ответах слишком много горячности, и говорит она почему-то неуверенно.
— А смерть этого старьевщика вы видели сами?
— Нет. Видела, как он упал, и подумала, что его сразила болезнь, мне хватило времени сделать с него эскиз до прихода жандармов. Там началась давка, и я ушла. Мне не нравятся такие зрелища!
Возмущенная, она смотрела на него с недоверием. До нее наконец дошло.
— Черт подери, вы, никак, подозреваете меня! Уж не хотите ли вы обвинить меня в убийстве этих несчастных? Объяснил же вам Гувье, тряпичник был болен сердцем. Кто вам вбил все это в голову? Клюзель?
— Обошлось и без него, — проворчал он, отворачиваясь, чтобы не расчувствоваться. — Я просто все сопоставил. Вы были на башне в тот день, когда умерла Эжени Патино.
— И по этой причине я виновата в ее смерти? Сколько еще людей было там в те минуты, вся редакция журнала, ваш друг японец, да и вы сами… Вы правда думаете, что я могу причинить кому-то зло? Вы совсем не уважаете меня?
— Напротив! Я очень… уважаю вас и хочу вас защитить.