Адаму, в отличие от Анафемы, не снились кошмары, и дурные предчувствия не мучили его. Сны его были беспорядочны и суматошны, инопланетяне в них сражались с морскими чудовищами, а фиолетовые семиголовые кошки рассуждали о сложности понимания девчонок и их глупых капризов. Барбос чутко дремал в его ногах, свернувшись клубком поверх одеяла, и время от времени слабо подёргивал лапами, умильно повизгивая. Адские псы не видят снов, а если и видят, то те полны крови и жажды убийства. Барбоса слабо заботило то, насколько он соответствует собственной природе. Ему снились холмы Тадфилда, и сахарные косточки, и злобная соседская кошка, которой он уже почти сумел показать её место. Иногда он взлаивал особенно громко, и тогда мальчик, не просыпаясь, тянулся рукой к его голове, бездумно теребя четвероногого друга за мягкие уши. Адаму всё ещё не разрешалось пускать собаку в комнату. И он по-прежнему каждый вечер обещал себе, что завтра обязательно начнёт слушаться родителей и оставит Барбоса на улице, в сделанной отцом будке. Точно-точно, только сегодня ещё один последний раз поспит вместе со своей собакой…
Адам не задумывался о том, что он лжёт своим родителям, как и о том, чтобы использовать свои сверхъестественные силы, чтобы заставить их забыть об обидном запрете. Он привык держать своё потустороннее могущество в запрете — привык легко, просто приняв, как данность, и эти странные сверхспособности, и опасность их применения. Адам не знал, что мама каждый вечер заходит к нему, чтобы поправить одеяло и потрепать лениво приоткрывающего один глаз Барбоса по голове. Он ещё думать не думал о том, что некоторые запреты придуманы взрослыми лишь для того, чтобы дети их нарушали. Он был обычным почти двенадцатилетним ребёнком, и сны его ничем не отличались от снов миллионов таких же, как он, мальчишек и девчонок, уже начинающих потихоньку интересоваться противоположным полом, но всё ещё гораздо больше озабоченных приключениями Гарри Поттера и Перси Джексона, нежели возможным концом света из-за глобального потепления или ядерной войны.
…Адама миновала мучительная тревога, обрушившаяся на головы других обладателей экстрасенсорных способностей, знакомых с Кроули и Азирафаэлем. Он не был всемогущим — уже не был. И, конечно же, не был всезнающим. А если бы даже и знал, как близко стоит сейчас бесстрастный Всадник с косой к его новым друзьям, то, наверное, только философски пожал бы плечами и перевернулся на другой бок: завтра в школе была контрольная по математике. Он не был равнодушным, о нет. Теперь — даже меньше, чем когда-либо. Но полгода назад, во время чуть было не устроенного собственноручно и собственноручно же остановленного Апокалипсиса, Адам узнал то, чего одиннадцатилетним мальчикам знать не стоит: Смерть всегда приходит вовремя. Даже когда кажется, что это случилось слишком рано.
И ещё — ещё он теперь знал, знал так же точно, как и то, что ангелы с демонами существуют: за любой выбор надо платить. И чем дольше ты пытаешься оттянуть момент расчёта по кредиту, тем больше набегает процентов на невидимый долг. Адам чувствовал, каким-то глубинным, нерассудочным, пришедшим вместе со всемогуществом и оставшимся, когда то ушло, чутьём: ангел и демон ещё не расплатились за выбор своей собственной стороны. И, когда это случится, никто, кроме них, не сможет погасить накопившийся счёт, как бы сильно не хотел помочь.
Адаму нравился мягкий, добрый и ужасно старомодный Азирафаэль — Азирафаэль, целившийся в него из смешной средневековой базуки, а потом взявший за руку и пообещавший, что всегда будет рядом. Нравился ехидный, остроумный, притягивающий своим неприятием правил Кроули — Кроули, требовавший от ангела убить его, а потом остановивший время, чтобы дать ему время найти путь к спасению Земли. Они нравились ему, оба, и ему не хотелось думать о том, что однажды они тоже могут исчезнуть. Он был обычным ребёнком. Почти обычным. Он боялся конца тех, к кому привязался. И, как любой ребёнок, он порой представлял, как это будет: вот он приходит домой, а мамы больше нет. Никто больше не позовёт на ужин, не пожелает доброй ночи… Вот по телевизору сообщают о крушении самолёта, а он знает, что папа летел этим рейсом… Вот в школе объявляют об аварии в Лондоне, и Пеппер никогда больше не обвинит его в сексизме, потому что была в той машине…
Он был обычным ребёнком, и думать об этом не любил. Старался гнать эти мысли, когда они приходили. Плакал — иногда, когда знал, что никто не увидит. Он был — совсем не обычным, и не раз представлял, как вновь призывает свои силы, чтобы отменить настоящее, вернуть мир, в котором ещё есть те, кого он любит…
Представлял — но понимал отчётливо, намного отчётливее, чем большинство детей его возраста: не любой конец можно переписать, не любую смерть — отменить. Не любое будущее, в котором больше нет близких, можно исправить.
…Он никогда не представлял, что больше нет Кроули и Азирафаэля. Ему это было не нужно.
Он и так знал, помнил, как это будет.
И давно смирился с этим знанием. Как смирился и с осознанием того, что исправить, скорее всего, ничего не сможет. Потому, что не хватит сил, ушедших, как вода сквозь песок, после исчезновения Сатаны на авиабазе Тадфилда. Или потому, что цена будет слишком высокой. Или…
Он не представлял смерть взявшихся опекать его ангела и демона. Не нервничал, когда пообещавшие помощь и защиту сверхъестественные существа исчезали без предупреждения на несколько месяцев и даже не отвечали на звонки.
Он знал, как это случится. Но кто мог бы сказать ему, когда и почему это произойдёт?
Нет, он не представлял конец новых друзей и не боялся его.
Просто ждал, когда его позовут на помощь.
А до тех пор он был обычным одиннадцатилетним мальчишкой, видящим суматошные и бессвязные сны после целого дня, наполненного подготовкой к сложной контрольной и субботней экскурсии во Францию. И адский пёс мирно дремал в его ногах, не думая о том, как страстная мечта золотоволосого ребёнка о собаке лишила его власти и славы, подарив взамен — счастье быть любимым…
***
Причину, по которой циркачи носят своих змей на шее, как некий диковинный галстук, Азирафаэль понял очень скоро. Собственно, уже через пару десятков шагов. Понял и про себя мысленно взвыл, представив, как будет себя чувствовать к концу их пути. Даже если он окажется совсем недолгим. Кроули был тяжёлым. Нет, не так. Кроули был очень тяжёлым. Пожалуй, намного тяжелее, чем можно было подумать, глядя на него в его змеиной форме со стороны. Даже сейчас, уменьшившийся до без малого двух метров, он казался почти неподъёмным. Азирафаэль с ужасом представлял, что бы он делал, останься Кроули в своём обычном размере.
…и изо всех сил гнал от себя мысли о том, что на эту трансформацию его друг, возможно, потратил все оставшиеся силы. В нематериальном виде размер не имел никакого значения — но нематериальность сейчас была непозволительной роскошью. А физическая форма накладывала свои ограничения.
…Такие же тяжёлые, как тяжёлое неподвижное тело, безвольно свернувшееся у ангела за пазухой. Кроули сейчас был совсем небольшим. Его можно было поднять. Можно было нести, не падая под его весом. Можно было…
Для измученного, с трудом переставляющего ноги Азирафаэля даже двадцать килограмм, до которых уменьшился вес обычно поистине огромной рептилии, был почти непосилен. Сейчас, когда Кроули всей своей тяжестью безвольно лежал под его рубашкой, холодя кожу своей чуть шершавой чешуей, это ощущалось как никогда сильно. Азирафаэль только на миг рискнул убрать поддерживающие его руки — и едва успел вернуть их на место, когда наспех заправленная в брюки рубашка чуть было не выдернулась из-под ремня под нешуточным весом. Дальше он шёл, крепко прижимая неподвижное длинное тело друга к себе и старательно вглядываясь себе под ноги, боясь споткнуться и упасть вперёд.
Нет, он, конечно, не боялся раздавить Кроули. Наверное, даже сейчас вряд ли это убьёт его по-настоящему. Но… Нет, проверять Азирафаэль не желал. Тем более что ведь были ещё ожоги, о которых упоминал Кроули… Святые ожоги, как втайне боялся ангел. Иначе почему они не затянулись до сих пор? Или…
Он задумался, может ли демон обжечься в аду — он ведь, должно быть, спускался за ним вниз в ту могилу…
И тут же, отвлекшись, запнулся о незаметную в полумраке неровность пола, с приглушённым вскриком качнувшись вперёд. Сердце захолонуло, дёрнулось вверх. Он непроизвольно крепче прижал Кроули к себе, сделал один поспешный шаг, второй, третий… На четвёртом потерянное равновесие наконец удалось восстановить, и он, тяжело дыша, остановился, в панике прижимая болезненно зашипевшего змея к себе.
— О, мой Бог… Прости, дорогой, прости! — виновато прошептал он, вздрагивая пополам от запоздалого страха и острой жалости.
— Сссс… Что с-с-сл…члось?
Азирафаэль закусил губу. Голос Кроули был чудовищно слабым. Он заметно срывался от боли… И, что особенно напугало ангела, стал ещё более невнятным. Словно Кроули стоило труда огромного труда пользоваться человеческой речью — а ведь даже в сорок первом, когда он был вынужден сменить форму, чтобы сбросить сожжёную почти до костей кожу и после на целый месяц впал в спячку в его магазине, он говорил внятно.
— Ох, дорогой мой… прости, мне так жаль… — беспомощно повторил он, против воли осторожно поглаживая неподвижное змеиное тело сквозь рубашку. — Не волнуйся, я всего лишь споткнулся. Я постараюсь не трясти тебя больше.
В ответ донеслось только измученное шипение. Кроули слабо шевельнулся; Азирафаэль почувствовал короткую болезненную дрожь, прокатившуюся по длинному телу. А змей уже замер вновь, тяжело, едва слышно дыша. Ангел подождал ещё полминуты. Потом, поняв, что ответа не будет, последний раз осторожно провёл ладонью по тому, что, как ему казалось, было головой Кроули и, стараясь двигаться как можно ровнее, вновь заспешил вдоль указывающей путь едва заметной нити.
…Тяжелее всего было не сбавлять шаг. Идти, переставлять ноги, одну за другой, раз за разом, раз за разом… Уже через две сотни метров он почувствовал, что начинает задыхаться от слишком быстрой ходьбы. Ещё через несколько минут начали мелко подрагивать от напряжения ноги. Руки, которыми он даже шевельнуть не решался, чтобы не потревожить впавшего в тяжёлую дрёму Кроули, затекли уже давно и теперь медленно начинали отниматься. А слабо мерцающая алая струйка указателя знай текла себе вперёд, не спеша заканчиваться, и Азирафаэль с ужасом ловил себя на мысли о том, что будет, если до спасительного портала осталось пара десятков — или сотен — километров?
О сбежавшем перепуганном демоне он старался просто не вспоминать. В конце концов, предотвратить их обнаружение он был бессилен. Но, возможно, они ещё успеют выбраться на Землю до того, как облаву перебросят на Третий Круг…