Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наиболее яркое и убедительное описание Лондона времен короля Якова I можно найти в памфлете «Семь смертных грехов Лондона», опубликованном в 1607 году. Это произведение (нечто чуть большее, чем просто памфлет) написано Томасом Деккером всего за семь дней, и в нем присутствует вся живость и непосредственность, характерные для стремительного сочинения. Сам Деккер был драматургом и памфлетистом сомнительной репутации и вел жизнь, о которой почти ничего не известно, правда, в этом отношении он мало отличается от большинства литераторов своего времени.

Деккер объявляет городу: «Твое лоно породило меня, твоя грудь – питала» (в этом случае Лондон, надо понимать, суровая мать и нянька). Он жалуется, что из всех городов Лондон «самый богатый, но и самый безалаберный. Ты имеешь все, чтобы быть наидостойнейшим, но и все, чтобы сделаться наигрязнейшим». К моменту восшествия на престол Якова Лондон был «единственным щеголем и любимцем мира», но «за короткое время он приобрел больше болезней, чем обыкновенная проститутка».

Деккер рисует картину столицы в полдень, когда «на каждой улице подводы и повозки грохочут так, будто весь мир встал на колеса. На каждом перекрестке мужчины, женщины и дети толпятся в таком множестве, что для укрепления домов устанавливают подпорки, а то, толкаясь друг с другом, они бы снесли строения. В одном месте стучат молотками, в другом – набивают обручи на бочки, в третьем – гремят горшками, а в четвертом – булькает вода, под наклоном наливаясь в кружки. Здесь грузчики обливаются потом под ношей, там купеческие служки несут мешки с деньгами, торговцы (как в “чехарде”) скачут из одного магазина в другой, лавочники (словно в гальярде) энергично двигаются и никогда не стоят на месте – все поглощены делом, как сельские поверенные во время выездных сессий суда присяжных».

А вот ночью город выглядит совсем иначе. Деккер смотрит на Лондон в сумерках и видит в нем товарища «для пьяниц, распутников и транжир». Это время суток, когда «торговцы тканями сворачивают свои шелка и бархаты, ювелиры убирают драгоценную посуду и весь город становится похож на частный театр с закрытыми окнами, в котором сейчас всем торговым людям показывают полночную мрачную трагедию». Банкроты и опасные преступники, боясь ареста, днем сидели взаперти, а ночью «начинали вылезать из своих нор, выпрямлять спину и ходить по улицам гордой походкой, как будто намереваясь головой дотянуться до звезд».

Преуспевающий горожанин, который в течение дня «взирал на своих бедных соседей кислее, чем если бы залпом выпил кварту уксуса», теперь выскальзывает на улицу и «пробирается в пивную, где либо в одиночестве, либо сбросившись с кем-то еще, они так набираются однопенсовыми кружками [эля]… что в итоге теряют зрение и способность передвигаться на своих двоих». Они вываливаются в ночь, по дороге вступают в перебранку со столбом и заканчивают попаданием в канаву. Их подмастерья, вопреки клятве в подписанных ими контрактах, «совершают отчаянные вылазки и стремительные возвращения» со своими пинтами. Три устремления лондонцев по ночам – выпивка, танцы и азартные игры.

Проза Томаса Деккера ясная, энергичная и лаконичная. Он обращает внимание на лондонцев у книжного киоска во дворе собора Святого Павла. Они «со скаредностью смотрят (как ослы, с шумом жующие чертополох) на новую книгу, как бы хороша она ни была, и идут дальше (будто им не понравилось), что-то бормоча себе под нос». Он подмечает тот факт, что лондонские публичные дома выставляют перед своими зданиями раскрашенные шесты, а их владельцы всегда подают клиентам томленый чернослив. Деккер рассказывает, что решетки на окнах пабов красят в красный цвет. Он описывает угольщиков с улицы Коулман, мясников Олдгейта и маклеров Хаундсдитча.

Наряд лондонца «похож на тело изменника, которого повесили, растянули на дыбе и четвертовали, – его собрали по разным местам: гульфик из Дании, краски для камзола и манишки из Франции, узкие рукава из Италии, высокая талия нависает, как у немецкого мясника над прилавком в Утрехте, огромные брюки [рукава для ног] говорят по-испански, башмаки дала Польша». Это типичное раздражение эклектичностью лондонского стиля.

Деккер отмечает неприятные привычки иных горожан. Он упоминает разных развеселых «табачников, парфюмеров, изготовителей плюмажа, батистовых складок и воланов»; каждый из них «резвый, вертлявый парень; более легкомысленный, чем музыкант; наряженный так же странно, как придворный шут; несдержанный в речах, распутный в поведении».

Деккер не приемлет распространенную практику браков молодых девушек с богатыми стариками, «потому что у них изо рта пахнет не приятнее, чем от навозной кучи, а тело более иссохшее, чем у мумии, при этом их разум уже возвращается к почти полному невежеству». Он сетует, что лондонские домовладельцы «из-за строительства дымохода, которое обходится им не дороже тридцати шиллингов, и побелки стен помещения, которая вряд ли стоит штукатурки, тут же поднимают цену на жилье, прибавляя три фунта стерлингов в год к той, что была раньше». Во всем чувствуется горечь собственного опыта. Добро пожаловать в мир Лондона времен короля Якова I.

Скупость и алчность сильно занимали ум и другого лондонца. Первое представление «Варфоломеевской ярмарки» Бена Джонсона состоялось в театре «Надежда» в конце октября 1614 года. Спектакль был длинный, примерно трехчасовой продолжительности, и начинался в два часа дня. На сцене была представлена сама сущность Лондона. «Надежду» использовали, кроме прочего, для травли медведей, в таких случаях просто снимали театральные подмостки, и в прологе «Варфоломеевской ярмарки» Джонсон сравнивает этот театр с местом проведения самой ярмарки – «место такое же грязное и зловонное, как Смитфилд». Вонь от мертвых или умирающих животных по-прежнему сохранялась в атмосфере театра. Наверное, на полу также оставалась ореховая скорлупа и огрызки яблок. Где-то внутри «Варфоломеевской ярмарки» жила душа и суть Лондона той поры. Персонажи этого произведения – порождение Лондона, в котором все люди только актеры.

Чтобы создать подобие ярмарки, на сцене возвели парусиновые ярмарочные балаганы. Появляется одно действующее лицо, вскоре к нему присоединяется другое, затем еще одно, и вот уже перед зрителем предстает толпа горожан. Они говорят колкости, они ругаются, они смеются. Они дерутся. Они непристойны. Они мочатся. Они блюют. Они надувают друг друга. Пара из них затягивает песню. Возникают разные истории и сюжеты, только чтобы снова раствориться в нарастающей суете ярмарки. Проститутки и карманники сталкиваются с музыкантами и буфетчиками.

Некоторые персонажи надевают на себя личину, но к концу пьесы их истинная сущность выходит на свет, а их притязания терпят крах. Всю власть осыпают оскорблениями. Таков обычай Лондона. Нет другой реальной власти, кроме власти денег, нет других соображений, кроме агрессивности и голода. «Благослови меня!» – кричит кто-то. «Помоги мне, держи меня! Ярмарка!» Мышеловки и имбирный хлеб, кошельки и сумки, куклы и щенки – здесь продается все. «Чего вам не хватает, джентльмены? Чего изволите?» Весь мир – ярмарка. «Не купите ли новые баллады? Новые баллады?» Кукольное представление завершает пьесу, показавшую, что Лондон – это роскошное и пустое зрелище, тюрьма и праздник.

Один из духов-хранителей Варфоломеевской ярмарки – Урсула, толстая торговка элем и жареной свининой, а время от времени и проститутка.

Урсула. Я вся – пылающий жир, Найтингейл. Боюсь, что скоро окончательно растаю и от меня останется только одно адамово ребро, из которого сделали первую женщину. Ей-богу, я, как огромная садовая лейка, поливаю землю. Где ни пройду, оставляю следы. Ты можешь выследить меня по моим ссыкушкам.

Она постоянно и изобретательно бранит всех и вся.

Урсула. Я вижу, какой кобель зачал тебя. Иди, вынюхивай суку своего брата, миссис Товар.

В комедии говорят, что у нее во рту горящий уголек.

Другой важный персонаж ярмарки – Ревнитель Бизи, пародия Джонсона на пуритан.

Бизи. Не взирайте на них и не внимайте их речам. Здесь площадь Смитфилд, то есть поле кузнецов, вертеп игрушек и безделиц… Эти крючки и приманки, самые искусительные приманки, развешаны со всех сторон, чтобы изловить вас и удержать за жабры и ноздри, подобно тому как делает рыбак…

Он, разумеется, предстает как отъявленный сластолюбец и лицемер, полностью подтверждая подозрения народа в отношении благочестивых людей того времени.

Джонсон говорил, что хотел показать «поступки и язык, на котором люди действительно разговаривают в жизни». Он знал, о чем пишет. Как он сам рассказал, его «плохо воспитывали» в Лондоне. Когда его мать второй раз вышла замуж (за квалифицированного каменщика), их небольшая семья переехала в дом на узкой улочке, идущей от Стрэнда[11]. Он ходил в начальную школу этого района до поступления в Вестминстер-скул[12] и, наверное, собирался в университет Кембриджа, однако недостаток средств не позволил ему учиться дальше. Вместо того он занялся делом отчима по кладке кирпича и с перерывами в течение нескольких лет возвращался к этому ремеслу. Потом он служил в Нидерландах, а возвратившись в Лондон, окунулся в мир театра. Джонсон был родным детищем города, и «Варфоломеевская ярмарка» – его дань богатой жизни Лондона.

Вот они, наши «завзятые остроумцы, заседающие в “Трех журавлях”, “Митре” и “ Сирене”»! Эти три таверны были любимыми местами сбора для рифмоплетов и людей, в ком предполагался хороший вкус. Чуть позже как места, где может отдохнуть усталый лондонец, уже обозначены «Мурфилд, Пимлико и Биржа». В финальной части комедии кукольный театр представляет миф о Геро и Леандре, но местом действия становится Лондон.

Литлуит. Геллеспонт я заменил нашей Темзой, Леандра сделал сыном красильщика из Педлуорфа, а Геро – девицей из Бенксайда. Однажды она отправилась на рыбный рынок, и Леандр увидел, как ее лодка причалила к берегу в Тригстерсе.

Замечательно, что простые лондонцы, по всей видимости, прекрасно знали эту древнюю историю, скорее всего по поэме Марло «Геро и Леандр», которую напечатали шестнадцать лет назад.

Многих намеков в комедии Джонсона мы уже не понимаем, многие слова теперь кажутся странными и незнакомыми. «Игрушечными лошадками» (hobby-horse) называли проституток. «Перекус» (undermeal) означал легкую закуску. «Черстветь» (stale) значило «мочиться».

Когда один персонаж признается, что «вчера вечером мы все немного замарались», он имеет в виду, что они напились. «Причуды» (whimsies) – это женские гениталии. «Диетическое питье» (diet-drink) – лекарство. Католического рекузанта обзывали «семинарией».

Посетители ярмарки часто упоминают «пар» (vapour) или «испарения» (vapours), что может иметь какой-то смысл или не значить ничего. «Впаривать» (to vapour) значит «лгать» или «хвалиться»; «распариться» – прийти в бешенство. Популярная игра, в которой каждый участник должен отрицать то, что сказал предыдущий, называлась «игра испарений». Лондон был охвачен испарениями.

Куорлос. Поверь, каждому, кто будет впаривать, что я брехун, я впарю изо всех сил. (Бьет его.)

В некотором смысле мы будто рассматриваем чужой мир, но то и дело звучит что-то очень знакомое и понятное, и тогда мы снова становимся частью Лондона времен короля Якова I.

7. Что нового?

[11] Одна из главных улиц в центральной части Лондона, Стрэнд (the Strand, букв. берег), во времена Джонсона шла непосредственно вдоль Темзы.

[12] Вестминстер-скул (Westminster School) – одна из старейших престижных мужских привилегированных частных средних школ в Лондоне.