Мятежный век. От Якова I до Славной революции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С приятной утонченностью и чарующей обходительностью…

Многие души я отравил смертельным ядом.

Их щеки треснули от смеха, когда они принимали его;

Я мог бы скрыть пилюли в засахаренных слогах

И снабдить таким добрым весельем все мои проказы,

Они приняли свое проклятие за оздоровление[18].

Англо-французская коалиция теперь стала вероятной, но отнюдь не бесспорной. Французы по-прежнему настаивали на принципиальной ликвидации карательных мер против английских католиков и разрешении им спокойно исповедовать их веру. Однако и король, и принц обещали последнему парламенту, что никаких законов в пользу католиков приниматься не будет. Считалось, что, в конце концов, лучше воевать без помощи французов, чем провоцировать конфликт между короной и парламентом.

Теперь пришлось применять все возможные дипломатические приемы. Английский посол при дворе Людовика XIII намекнул Якову, что французские требования составлены исключительно «ради собственной репутации» и «во власти вашего величества делать то же самое на свое усмотрение». Это была политика лицемерия и уловок, но ничего более. Бекингем тоже был уверен в успехе. Он настолько стремился к воинской славе в протестантском крестовом походе, что побуждал короля принять условия французов. Яков не очень хотел уступать, но был готов написать Людовику личное письмо с обещанием, что его подданные католического вероисповедания «получат все возможности и свободу приватно исповедовать свою религию, как даровалось брачным договором, заключенным с Испанией. Этого было не вполне достаточно. Французы настаивали на своих изначальных требованиях при активной поддержке Бекингема. В итоге король уступил с оговоркой, что подпишет письмо, а не договорное обязательство. Теперь было необходимо предотвратить вмешательство парламента, поэтому обещанную сессию отложили с поздней осени на следующий год.

Брачный договор подписали 12 декабря 1624 года; руки короля так покалечила подагра, что ему пришлось ставить печать, а не подпись. Карл приложил к документу секретное обязательство: «Я обещаю всем католикам – подданным короны Великобритании полную свободу и право во всем, что касается их вероисповедания…» Через двенадцать дней судам запретили преследовать рекузантов в уголовном порядке; всех католиков, осужденных за веру, выпустили из тюрем Англии.

В этом месяце король написал Бекингему грустное письмо.

Я не могу быть доволен, не отправив тебе это короткое письмецо. Молю Бога о том, чтобы он послал мне радостную и приятную встречу с тобой, чтобы мы могли заключить на Рождество новый брачный союз и сохранить его навсегда. Ибо, да любит меня Господь так, как я желаю жить на этом свете только одним тобой и предпочел бы быть изгнанником в любой части земли с тобой вместе, чем вести печальную жизнь вдовца в одиночестве. Да благословит тебя Господь, мое милое дитя и жена, да дарует Он, чтобы ты всегда был утешением твоему отцу и мужу.

Король Яков

Это было последнее письмо, которое Бекингем получил от короля.

Война надвигалась. Эрнст фон Мансфельд, главный немецкий союзник Фридриха, приехал в Англию набирать войска. Солдаты прошлого лета, с перьями на шляпах, в безрукавках из толстой кожи, были добровольцами. Теперь чиновникам графств следовало призывать на военную службу местных жителей, и, естественно, они предпочитали выбирать тех, в ком нуждались меньше всего. Некоторые призывники решались на радикальные действия, чтобы избежать военной службы. Кто-то повесился от страха, кто-то бросился в Темзу и утопился; один отрубил себе все пальцы на правой руке, другой выжег солью один глаз. Свидетель событий написал, что «такой толпы ободранных тощих разбойников и близко еще не видели, а двигались они настолько неохотно, что приходилось скорее гнать их, чем вести».

Говорили, что англичанин не способен воевать, не имея трех вещей[19], а именно кровати, мяса и эля. На этот раз всех трех отчаянно не хватало. Дувр не располагал существенными запасами, а для транспортировки рекрутов прибыло ничтожно мало судов. В любом случае конечный пункт доставки еще не определили. Яков хотел, чтобы солдаты высаживались во Франции, втягивая таким образом Людовика XIII в войну с Испанией и империей; Людовик отказывал в такой возможности. В итоге в конце января фон Мансфельду пришлось отплыть во Флиссинген и начинать марш через Голландию. Его людям предстояло идти на помощь голландскому городу-крепости Бреда, который осаждали испанцы.

Однако английские войска были плохо обучены и недостаточно оснащены; у них не хватало провианта, а совсем скоро начались сильные морозы. Холод провоцировал распространение инфекционных заболеваний. «С утра до вечера, – писал один из военачальников лорд Кромвель, – мы ищем провизию и хороним наших мертвых». К концу марта армия в 12 000 человек сократилась до 3000 вооруженных людей. Тем не менее в недомыслии обвиняли не столько фон Мансфельда, сколько Бекингема, чья заинтересованность в войне не включала в себя внимания к политическим частностям и планированию операций. Постигшее англичан бедствие не предвещало ничего хорошего ни командованию, ни более общим боевым действиям, которых король уже не застанет.

Яков преодолел подагру, которая мучила его в начале года. Однако 5 марта 1625 года его поразила, как тогда называли, трехдневная лихорадка. Симптомы этой болезни – озноб, жар и обильный пот. Король боялся худшего, но отказался следовать советам медиков. Вместо того он понадеялся на горячий поссет из молока с алкоголем и пряностями, который порекомендовала от простуды мать Бекингема. Напиток, похоже, не принес облегчения. Пошли слухи, что она фактически отравила короля по наущению своего сына. Женщина пала на колени у постели Якова и попросила защиты от этих обвинений. «Отравила меня?» – испуганно спросил Яков и потерял сознание.

Теперь конец был совсем близко. 25 марта короля разбил паралич, который затронул лицо и челюсть. Сообщалось, что его язык так распух, что речь невозможно понять. Кроме того, Якова мучили постоянные приступы дизентерии, из-за которых он мок в собственных испражнениях. Через два дня король покинул этот мир. С прославленными лордами и прелатами королевства вокруг него и, согласно последующей хронике, «совсем без сильной боли или судорог dormivit Salomon (Соломон заснул)». В отличие от своих матери и сына Яков умер в собственной постели, а не на плахе, стоя на коленях. Хирурги, вскрыв тело, следов отравления не обнаружили. В письме того времени преподобный Джозеф Мид сообщал, что все жизненные органы короля были здоровы, «как и его голова, полностью заполненная мозгом; но кровь короля удивительным образом была испорчена меланхолией».

Смерть Якова не вызвала в народе особого волнения или скорби. Его внешняя политика полностью провалилась, отношения с парламентом были в лучшем случае натянутыми, финансы расстроены, а сексуальные скандалы его правления стали достоянием молвы. День погребения короля омрачила настолько скверная погода, что каждый очевидец процессии наблюдал лишь закрытые коляски и горящие факелы. Его уход встретили, пожалуй, с облегчением. Была вероятность, что новый король поведет протестантское дело более энергично и решительно. Сэр Джон Элиот писал, что «всеми овладело ощущение новой жизни».

Существовало и другое представление о правлении покойного короля. На заупокойной службе в Вестминстерском аббатстве 7 мая епископ Линкольнский Джон Уильямс прочитал проповедь, в которой высоко оценил деятельность Якова по руководству религиозной жизнью страны. Библия короля Якова – надежное свидетельство его успеха. Епископ также отметил, что «в стране ежедневно создаются новые производства, заметно увеличился экспорт товаров, мирно определились границы Шотландии…». Кроме того, при правлении Якова англичане добрались до Вирджинии и Новой Англии; английские торговцы посетили порты Африки, Азии и Америки. Конечно, главное достижение Якова – это мир, единственное условие жизни страны, которое король усердно старался сохранить. Один придворный, сэр Энтони Уэлдон, совсем не лестно отзывался о Якове, он считал его нерешительным и малодушным. Именно этот человек высказал мнение, что король был «самым ученым дураком во всем крещеном мире». Тем не менее он добавил к своему описанию одобрительное замечание, что «Яков жил в мире, умер в мире и оставил свое королевство в мирном состоянии». Сын короля не удостоится подобной эпитафии.

10. Интерлюдия

В начале 1625 года, когда отец еще страдал от подагры, Карл организовал, по словам венецианского посланника, «роскошное представление маски с большим количеством механизмов и великолепными декорациями». Принц и его товарищи танцевали до четырех утра, возможно, в предвкушении грядущего королевского блеска.

Маска была крупным церемониальным событием при дворе, маски устраивались один-два раза в год и стали отличительной чертой эпохи правления Стюартов. Группа аристократов выходила на специально построенную сцену в богато украшенных замысловатых костюмах, которые великолепно сочетались с искусно выполненными декорациями. Золотое символизировало совершенство, белое служило цветом верности, а синее представляло безграничные небеса; стыд обозначал малиновый, а вожделение – алый. При свете свечей особенно хорошо выглядели белый, розовый и цвет морской волны. Чтобы придать зрелищу яркости, применяли масляные лампы и свечи из отбеленного воска. По сути, в 1619 году огонь уничтожил старый Банкетинг-Хаус, когда вспыхнули «промасленная бумага» и другие горючие материалы, использовавшиеся при увеселении.

Единственным постановщиком и сценографом придворных масок был Иниго Джонс, и он привносил в эти творения всю изысканность своего таланта. В его оформлении театральных представлений торжествовали упорядоченность и правила присущего ему архитектурного стиля. Особую изобретательность Джонс проявлял в создании всяческих механических устройств для театральных эффектов, «машин», которые были чудом для того времени. «Если бы математики утеряли пропорцию, – говорили об одной из его постановок, – здесь они смогли бы ее найти». Иниго Джонс стремился к гармонии в спектакле так же, как в своей архитектуре он воплощал гармонию из камня.

Тексты масок обычно сочинял Бен Джонсон, который предпочитал облекать нравственные утверждения и чувства в благозвучные, тщательно проработанные стихи. Однако эти два человека не были настоящими партнерами, и Джонсон скоро устал от формы, в которой зрелище оказывалось важнее смысла. В стихотворении «Увещевание Иниго Джонсу» он горько сетует, что слова не имеют значения в этих «государственных представлениях».

О зрелища! Зрелища! Могучие зрелища!

Красноречие масок! Какая нужда в прозе,

Или стихах, или смысле, чтобы выразить бессмертие?

Вы – государственные представления![20]

Иниго Джонс и сам признавал, что эти маски были «не чем иным, как картинами с театральным освещением и движением».

[18] With pleasant subtlety and bewitching courtship… / To many a soul I have let in mortal poison / Whose cheeks have cracked with laughter to receive it; / I could so roll my pills in sugared syllables / And strew such kindly mirth o’er all my mischiefs, / They took their bane in way of recreation.

[19] В ориг. three Bs, то есть bed, beef и beer.

[20] O shows! Shows! Mighty shows! / The eloquence of masques! What need of prose / Or verse, or sense t’express immortal you? / You are the spectacles of State!