Степи Евразии в эпоху средневековья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Обычно от седел сохраняются подпружные пряжки и стремена. Часто седла имели по две подпруги, что необходимо для езды в горах. Вследствие этого в погребениях находится по две подпружные пряжки — обычно две роговые или одна роговая, а другая — железная, или обе железные, или по одной роговой или железной, когда у седла одна подпруга. Все роговые пряжки — с округлой головкой, с костяным или, реже, железным язычком (рис. 19, 25, 26; 20 11). Иногда пряжки и язычки орнаментированы резными линиями [Гаврилова А.А., 1965, табл. XXII, 8]. Железные пряжки — рамчатые, прямоугольной или округлой формы (рис. 19, 27; 20, 21).

Стремена VI–VII вв. имеют округлый контур, относительно узкую подножку, усиленную снизу для прочности ребром. Параллельно существовали два типа стремян: восьмеркообразные с высоким петлеобразным ушком для путлища (рис. 19, 22) и округлые с ушком, пробитым в специальной прямоугольной или трапециевидной пластине (рис. 19, 23, 24; 20, 17). Пластина непосредственно смыкается с дужкой стремени или отделена от нее шейкой (рис. 19, 23, 24). Для закрепления ремней путлища служили специальные железные и медные обоймы (рис. 19, 30), размер которых указывает, что ширина ремня путлища была около 2 см [Гаврилова А.А., 1965, с. 34]. Седла имели прямоугольные кожаные чепраки, изображенные на конях в сценах на валуне и костяных накладках (рис. 21, 2, 11, 13). Чепрак и седельные ремни, как и узда, иногда украшались бронзовыми бляшками и подвесками (рис. 19, 33, 38, 39, 41, 42, 50) [Гаврилова А.А., 1965, табл. XX, 13–26].

В погребениях с конями нередко находят костяные застежки от пут (рис. 91, 15), которые служили, видимо, и уздечными застежками, поскольку иногда их находят у головы коня [Руденко С.И., Глухов А.Н., 1927, с. 46].

Керамика в погребениях тюрок VI–VII вв. и последующего времени встречается редко. Известны только два глиняных горшка, обнаруженных в одном из кудыргинских курганов-кенотафов [Гаврилова А.А., 1965, с. 27]. Оба сосуда баночной формы, со слегка отогнутым венчиком, дно у одного плоское, у другого — на небольшом поддоне. Они вылеплены из глины с большой примесью дресвы, грубые, вдоль венчика имеют ряд ногтевых вдавлений (рис. 19, 58–59).

В погребении с конем в Самарканде встречен сосуд кувшиновидной формы, изготовленный, по-видимому, местным согдийским мастером (рис. 20, 24).

В быту кочевников широко употреблялась деревянная, берестяная, кожаная и металлическая посуда, в виде исключения попадающаяся и в могилах [Гаврилова А.А., 1965, с. 36, 37, табл. XXI, 3; Вайнштейн С.И., 1966а, табл. VI, 15; VII, 14].

Многие различные бытовые предметы, положенные в могилы кочевников VI–VII вв., как и посуда, изготовлялись из недолговечных материалов: бересты, кожи, дерева, поэтому в подавляющем большинстве случаев они до нас не доходят. Можно назвать всего несколько вещей, характеризующих быт тюрок. Это костяные игольники-трубочки, покрытые орнаментом, железная копоушка (рис. 19, 52), односторонний деревянный гребень с круглой высокой спинкой [Гаврилова А.А., 1965, табл. X, 4; табл. XVIII, 6; Вайнштейн С.И., 1966а, табл. VI, 4].

Древние тюрки носили одежду, застегивающуюся на левую сторону. Наиболее полное представление об ее покрое дают рисунки на валуне и костяной накладке седла из Кудыргэ (рис. 21, 2, 11, 13), детали отдельных каменных изваяний (рис. 22, 1, 2, 4), а также изображения тюрок в живописи Афрасиаба. На валуне женщина и ребенок изображены в длинных узорчатых одеждах типа халата (рис. 21, 2). На головах сидящей и коленопреклоненной женщин — трехрогие тиары. В ушах женщины и мальчика — серьги с каплевидными подвесками (рис. 21, 2). Судя по изображениям, алтайские тюрки VI–VII вв. носили рубахи, шаровары, мягкие кожаные сапоги. Остатки длинных шелковых узорчатых одежд сохранились в погребениях мужчин и женщин (Кудыргэ, курганы 4, 9, 10, 11) [Гаврилова А.А., 1965, с. 38]. В длинные узорчатые халаты одеты фигуры знатных тюрок на росписях Афрасиаба (рис. 23, 1, 8).

Застежками одежды служили ажурные медные бляшки, покрытые растительным орнаментом и снабженные бронзовыми петельками [Гаврилова А.А., 1965, табл. XIX, 4, 5] (рис. 19, 47), Т-образные бляшки (рис. 19, 51), пряжки со шпеньками, псевдопряжки (рис. 19, 28, 45, 47) [Гаврилова А.А., 1965, табл. XIX, 4, 6]. Обувными застежками были маленькие бронзовые и серебряные пряжки (рис. 19, 36, 37), найденные в области ног преимущественно в женских погребениях [Гаврилова А.А., 1965, табл. X, 6; XVIII, 4, 5].

Остатки поясов, как правило, находятся в мужских погребениях. Пряжки поясов железные и бронзовые (рис. 23, 6, 7). В некоторых могилах находились по две поясные пряжки, что, по мнению А.А. Гавриловой [1965, с. 39], указывает на ношение двух поясов — одного для колчана, другого для меча, подобно двум поясам у знати аварских племен Подунавья [László Gy, 1955, рис. 47, 60, 80]. Для украшения поясов использовали бронзовые и серебряные бляхи и наконечники с орнаментом (рис. 19, 44; 20, 18, 25; 23, 5–7). Один пояс из Кудыргэ застегивался крючком с зооморфной головкой (рис. 22, 8).

Украшения представлены серьгами, колтами, перстнями, бусами. Серьги двух типов: 1) серебряные и бронзовые литые, с полой каплевидной подвеской и маленьким несомкнутым колечком для подвешивания (рис. 19, 53, 55); 2) медные, с каплевидной или округлой сплошной подвеской и маленьким колечком для подвешивания (рис. 19, 54). Подобные серьги изображены на каменных изваяниях Алтая, Тувы (рис. 22, 10, 11) и Монголии [Евтюхова Л.А., 1952, рис. 3, 2; 18; 46, 2; 62, 2, 3, 7, 8], на росписях Пенджикента [Живопись…, 1954, табл. XXXVII; Скульптура и живопись…, 1959, табл. VI] и Афрасиаба (рис. 22, 2) [Альбаум Л.И., 1975, табл. VI, XI, XIII; рис. 5, 13], изображающих тюрок и согдийцев.

Колты обнаружены только в одном погребении Кудыргэ (курган 4). Они изготовлены из медной пластинки, обложенной листовым золотом, створки ее скреплялись заполнявшей полость смолистой черной массой. Орнамент на них состоит из крупной зерни и оттиснутых по ней треугольников [Гаврилова А.А., 1965, табл. IX, 3, 4]. Аналогии колтам имеются в памятниках VI–VII вв. более западных районов, в погребении в Уфе [Ахмеров Р.Б., 1951, рис. 36, 1–3], на Кубани, где колты найдены вместе с вделанной в замок золотой монетой Юстиниана 527–565 гг. [Кондаков Н., 1896, рис. 106].

Бусы встречаются в тюркских погребениях редко и в малом количестве. Они главным образом стеклянные. В могильнике Кудыргэ обнаружены овальная желтоватая бусина, приплюснутая с боков, с гранями, незаметно переходящими одна в другую [Гаврилова А.А., 1965, табл. IX, 5], черная матовая с белым пояском посредине, приплюснуто-шаровидная [Гаврилова А.А., 1965, табл. IX, 6], желтовато-зеленоватая, обтянутая золотой фольгой, покрытой золотисто-желтым стеклом [Гаврилова А.А., 1965, табл. IX, 7], из зеленоватого стекла с красными глазками и белым обрамлением и черными глазками с желтым обрамлением. Бстречены также одна овальная янтарная бусина с неровными гранями, переходящими одна в другую [Гаврилова А.А., 1965, табл. XV, 1), и две сердоликовые бусины — округлая приплюснутая и цилиндрическая [Гаврилова А.А., 1965, табл. IX, 8, 9]. Стеклянные и янтарные бусины представляют, по-видимому, западный импорт.

Перстни — пластинчатые серебряные и медные (рис. 19, 56) — обнаружены только в могильнике Кудыргэ в двух мужских и двух женских погребениях. Перстни носили на левой руке и на указательном пальце правой руки. Это редкий для тюрок вид украшения. В последующий период перстни представлены у карлуков (Бернштам А.Н., 1950, табл. XIV, 12], в погребениях сросткинской культуры и у кимаков Прииртышья (рис. 20, 63) [Арсланова Ф.X., 1969, рис. 1, 7].

К предметам искусства тюркских племен Алтая и Тянь-Шаня VI–VII вв. относятся описанные выше накладки луки седла с выгравированной сценой охоты, рисунок на валуне (рис. 21), изображения в зверином стиле на наконечниках поясов и бляшках (рис. 19, 46; 20, 18, 25, 26; 12, 56], украшавших колчаны и пояса [Гаврилова А.А., 1965, табл. XV, 5, 12; XVI, 6; XVIII, 24, 25; XXIV, 12].

Кудыргинский валун находился в заполнении детского погребения 16 на глубине 58 см., на 24 см. выше черепа ребенка, лежавшего головой на запад. Высота валуна 40 см. На его широкой грани изображена личина. На другой широкой и узкой гранях выгравирована сцена коленопреклонения (рис. 21, 5, 9). Валун является миниатюрным каменным изваянием, лежавшим лицом вверх. Лицом этого изваяния служит мужская личина, помещенная в верхней части валуна. Верхушка валуна имитирует головной убор, край которого отмечен линией, проходящей над бровями (рис. 21, 9). Под сросшимися бровями — глаза с косым разрезом, нос прямой, есть усы и клиновидная бородка. По мнению А.А. Гавриловой, сцена коленопреклонения не связана композиционно с мужской личиной, поскольку нанесена на других плоскостях валуна и на разных уровнях камня [Гаврилова А.А., 1965, с. 19]. Перед сидящими в богатых узорчатых одеждах женщиной и ребенком стоят на коленях три спешившихся всадника, два из которых держат лошадей за чумбур, лошадь третьего с опущенным поводом стоит в конце шеренги. На лошадях — седла с богато украшенными чепраками. Сидящие женщина и ребенок изображены в крупном плане, что как бы подчеркивает их величие по сравнению с коленопреклоненными маленькими фигурами. Рядом с ребенком — колчан и лук в футляре. Около человека, изображенного в маске, — лук в футляре и колчан другой формы. На средней коленопреклоненной фигуре изображен трехрогий головной убор, подобный убору на сидящей женщине. Возможно, что это тоже женщина. Третья коленопреклоненная фигура, вероятно, воин. На нем штрихами показан панцирь, а головной убор похож на мисюрку.

Сцена коленопреклонения получила различную интерпретацию у исследователей. С.В. Киселев считал, что в ней показано преклонение бедных перед богатыми [Киселев С.В., 1951, с. 499]. Л.Р. Кызласов трактует ее как шаманский обряд погребения ребенка [Кызласов Л.Р., 1949; 1964а, с. 37], А. Коллаутц отнес ее к погребальным атрибутам древнего шаманизма [Kollautz А., 1955], а Л.П. Потапов и А.А. Гаврилова видят в ней отражение подчинения одного племени другому [Потапов Л.П., 1953, с. 92; Гаврилова А.А., 1965, с. 19–21]. Приведенные А.А. Гавриловой аргументы и заключение ее, что в этой сцене отражены успехи тюрок-тугю вскоре после выхода их на историческую арену, выглядят, по нашему мнению, наиболее убедительно.

Материальная культура алтайских тюрок VII–VIII вв., а затем VIII–IX вв. продолжает развитие форм, известных в предшествующий период. Классификация этого материала была дана А.Г. Гавриловой [1965, с. 61 и сл.], которая выделила из него памятники катандинского типа VII–VIII вв. Недостатком этой классификации является то, что в ней материалы катандинского типа, синхронизируемые А.А. Гавриловой с эпохой II Тюркского каганата, на самом деле датируются временем вплоть до середины IX в., т. е. относятся не только ко II Тюркскому, но и Уйгурскому каганату. Уточнение хронологии тюркских памятников Саяно-Алтая и отделение комплексов VII–VIII от VIII–IX вв. было произведено Л.Р. Кызласовым [1969] и Д.Г. Савиновым [1973б]. Кроме того, вопросы хронологии тюркских древностей Тувы рассматриваются в работах С.И. Вайнштейна и А.Д. Грача [Вайнштейн С.И., 1966а, 1966б; Грач А.Д., 1960б, 1966, 1968а, 1968б].

Орудия труда в памятниках VII–VIII и VIII–IX вв. представлены железными ножами (рис. 19, 89), втульчатыми топорами-теслами (рис. 19, 84), оселками, долотами (рис. 19, 95), шильями и пр. В целом они аналогичны орудиям предшествующего периода. В VII–VIII вв. продолжали пользоваться деревянными приборами для добывания огня (рис. 19, 68), которые в VIII–IX вв. вытесняются железными кресалами.

К орудиям труда относятся также деревянная лопата, обнаруженная в могильнике Саглы-Бажи I [Грач А.Д., 1968а, рис. 50, 29] и жернов ручной мельницы из насыпи одного из курганов могильника Курай VI (рис. 19, 97).

Предметы вооружения представлены наконечниками стрел, остатками луков с костяными накладками и берестяных колчанов. Типология наконечников стрел этого периода не разработана. Как и в VI–VII вв., пользовались трехлопастными наконечниками с треугольными и трапециевидными лопастями, иногда на лопастях были круглые прорези (рис. 19, 62, 63) и костяные свистунки с круглыми прорезями у основания черешка (рис. 19, 91, 92).

В виде исключения встречаются плоские долотовидные железные черешковые (рис. 19, 64) и втульчатые костяные наконечники [Вайнштейн С.И., 1966а, табл. VII, 4; Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, рис. 62]. В VIII–IX вв. встречаются, кроме того, трехлопастные наконечники стрел с округлым вырезом на лопастях (рис. 19, 90) и полукруглыми прорезями, а также появляются костяные свистунки с овальными и прямоугольными прорезями (рис. 19, 91, 92), характерными для IX–X вв. [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, рис. 54].

Стрелы хранили в берестяных колчанах. Для Алтая типичны колчаны с расширением внизу, в которых стрелы лежали наконечниками вверх (рис. 19, 94). Наряду с ними в памятниках тюрок Тувы представлены колчаны равномерной ширины и зауженные внизу [Вайнштейн С.И., 1966а, рис. 12], что, вероятно, характерно для колчанов тюрок Саянского нагорья. В таких колчанах стрелы лежали оперением вверх и концы их древков были окрашены в черный или красный цвет, чтобы воин мог безошибочно извлечь стрелу с нужным наконечником [Вайнштейн С.И., 1966а, с. 224]. Наиболее хорошо сохранившиеся колчаны из могильника Кокэль были длиной 65–67 см. и шириной 17–19 см. Нижнюю и верхнюю их части для прочности оклеивали берестяными кольцами. Дно и крышка были сделаны из овальных деревянных дощечек. Сверху колчаны, по-видимому, обшивали тканью. В VIII–IX вв. повсеместно на Алтае [Евтюхова Л.А., Киселев С.В., 1941, рис. 50], в Туве [Вайнштейн С.И., 1954, табл. VII, 4], в Минусинской котловине [Евтюхова Л.А., 1948, рис. 112] и в степях Казахстана [Арсланова Ф.X., 1963а, табл. II, 1] появляются колчаны с так называемым карманом (рис. 19, 94; 20, 31). Для подвешивания колчанов служили железные крюки (рис. 19, 65, 93).

Тюрки пользовались длинными сложными М-образными луками, усиленными костяными накладками. Луки VII–VIII вв. по традиции предшествующего времени употреблялись и со срединными и с концевыми накладками (рис. 19, 60, 61). В VIII–IX вв. концевые накладки на части тюркских луков исчезают и сохраняются только срединные трапециевидные накладки (рис. 19, 98; 20, 42). Но в отдельных районах продолжали применять луки с концевыми накладками [Уйбат П.; Евтюхова Л.А., 1948, рис. 112].

В погребениях, как правило, отсутствуют характерные коленчатые ножи уйбатского типа [Евтюхова Л.А., 1948, рис. 30]. Однако наличие изображений таких ножей на каменной скульптуре (рис. 23, 3, 4) [Евтюхова Л.А., 1952, рис. 12, 19; Грач А.Д., 1961, табл. 1, 5, 19] позволяет предполагать их широкое распространение у тюрок Тувы и Минусинской котловины. На Алтае этих ножей нет ни в погребениях, ни на скульптуре. Примечательно также незначительное количество в могилах Саяно-Алтая сабель и мечей [Гаврилова А.А., 1965, с. 29], которые часто изображались па древнетюркских каменных изваяниях и в живописи с фигурами тюрок (рис. 23, 1, 2, 4, 9, 16, 17; 22, 1, 3, 4, 6, 8-10). Прямые палаши и мечи известны в комплексах этого времени с территории Казахстана (рис. 20, 29, 30) [Семенов Л.Ф., 1930, с. 82; Арсланова Ф.X., 1963а, табл. II, 6].

Предметы конского снаряжения, принадлежащие к наиболее частым находкам, демонстрируют развитие форм предшествующего периода. В наиболее ранних комплексах VII–VIII вв. представлены однокольчатые удила со стержневыми прямыми роговыми и железными псалиями с отогнутым концом (рис. 19, 69, 70), напоминающие удила VI–VII вв. (рис. 19, 16, 17). В отличие от последних для прикрепления ремней оголовья у них приделаны железные скобы, вставленные в отверстия псалий. В поздних комплексах VII–VIII вв. и особенно в VIII–IX вв. распространяются удила с S-овидными псалиями (рис. 19, 101) и двукольчатые удила с разделенными кольцами — большого внутреннего для стержневого псалия и малого внешнего для кольца от ремня повода (рис. 19, 99). Удила двукольчатые с S-овидными псалиями были особенно широко распространены в IX–X вв. В VIII–IX вв. появляются удила с кольчатыми псалиями, по терминологии А.А. Гавриловой, курайского типа [Гаврилова А.А., 1965, с. 80–81, рис. 15, 2, 3], у которых для повода выкованы дополнительные кольца или 8-видные петли (рис. 19, 100). В VIII–IX вв. удила этого типа распространяются по широкой территории и известны на Алтае, в Минусинской котловине [Левашова В.П., 1952, рис. 5, 44], в Туве [Гаврилова А.А., 1965, рис. 15, 2], в лесостепи Приобья, в Средней Азии (рис. 20, 43). Они являются как бы исходной формой удил с кольцевыми псалиями позднесросткинского типа IX–X вв. (рис. 27, 21), без дополнительных колец или петель для крепления повода.

В VII–VIII и в VIII–IX вв. продолжали использовать костяные пряжечки с неподвижным язычком для чумбура (рис. 19, 105).

Стремена VII–VIII вв. близки кудыргинским — они 8-видные и с прямоугольной петлей на шейке (рис. 19, 71, 72).

В VIII–IX вв. распространяются стремена с высокой лопатковидной пластиной для ушка, а петля у восьмерковидных стремян становится более низкой, приближающейся по форме к приплюснутой сверху петле стремян IX–X вв. (рис. 19, 72, 102). Седельные луки иногда украшались орнаментированными костяными накладками и кантами (рис. 19, 80).

Подпружные пряжки были костяные и железные. Роговые подпружные пряжки VII–VIII вв. близки кудыргинским, имеют округлую головку и отличаются массивностью (рис. 19, 73, 74). В VII–VIII вв. появляются железные пряжки с язычком на вертлюге (рис. 19, 75), которые продолжали широко использоваться в VIII–X вв.