Кубинский рассказ XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На сей раз она дала Фаусто завладеть своими руками и вытереть себе слезы… Он уже ничему не удивлялся: ни своему умению придавать лицу скорбное выражение, как делал это, например, во время их бесконечных поездок с вокзала на вокзал, в полиции, в Бюро расследований и в Службе военной разведки. Сколько самых рискованных вопросов задавал он со страхом этим типам, неизменно отвечавшим, что им ничего не известно об Эмилио! Реальные истории ужасных преступлений карательных отрядов помогли ему внушить свою версию Эунисии. На это он и рассчитывал! Среди множества открытых убийств убийство одного человека ни для кого не могло явиться потрясением, тем более что вслед за ним последовало другое, еще более страшное, потрясение. Теперь ему суждено было выступать совсем в другой роли: гасить неприязнь, осушать слезы в самые тяжелые минуты, когда Эунисия теряла сознание у него на руках; утешать с печальным видом, когда она приходила в себя, словно он на самом деле жестоко страдал от горя; стараться не думать об островке на востоке, о жутких воплях, внезапно захлестнутых водой; пытаться уйти от самого себя и раз навсегда обрести свое «я» с помощью сдержанной силы и скрытой нежности. Как он не понимал этого раньше? Почему не использовал такую блистательную возможность для разрешения своих проблем? Да, в существующем мире, таком переменчивом, исполненном бесконечных трудностей, это самое действенное оружие для достижения своих целей!

— Пойди проведай своих родителей, у них ты немного развеешься, — сказал ей Фаусто.

— Да, да, я пойду…

Эунисия открыла дверцу, а он, обойдя машину сзади, подал ей руку и помог выйти. Они едва обратили внимание на резкий гудок, раздавшийся вдалеке, и тронулись в путь. Однако скрип тормозов заставил их внезапно остановиться и инстинктивно прижаться к капоту «понтиака». Они стояли, съежившись, оцепенев от ужаса, и наблюдали, как в трех метрах от них метался по улице человек, делая отчаянную попытку укрыться, избежать смерти. Их восприятие сначала было отрывочным, смутным и вдруг из покатившихся по мостовой широченных брюк и немыслимого, никогда не виданного ими прежде коричневого пиджака возник знакомый образ: «Это он! Он! Но как он мог вернуться!» Они увидели, как он, упираясь руками в мостовую, по-кошачьи пересекает улицу, не замечая, что на него сзади на большой скорости едет автомобиль. У остолбеневшего Фаусто перехватило дыхание. Он услышал крики Эунисии, которые тут же слились в его сознании с жуткими воплями, внезапно захлестнутыми водой, с отчаянными попытками Эмилио уцепиться за корму и пронзительными криками чаек; и вдруг здесь этот немыслимый пиджак, эти широченные брюки, это мертвенно-бледное лицо, отброшенные огромными колесами-сообщниками: вот он, здесь, раздавленный, истекающий кровью, избежавший смерти и вновь нашедший ее…

— Здравствуй! — приветствовала его Эунисия, входя в гостиную.

Голос ее звучал по-прежнему печально, но она блистала красотой своих подкрашенных ресниц и жоржетовой блузки кремового цвета с коротенькими рукавчиками, которая придавала ей особый, домашний вид.

— Я не ждала тебя так рано, — сказала она, усаживаясь напротив него.

Этими словами она как бы укоряла его в том, что теперь должна будет поручить Матильде покормить Эмилио вместо того, чтобы сделать это самой; а, может быть, выражала вежливое недовольство тем, что своим неурочным приходом он нарушил какие-то ее планы.

— Как он себя чувствует? — спросил Фаусто, кивнув подбородком в сторону кресла на колесах.

— Все так же.

Эунисия подняла свои страдальческие глаза к капителям изящных колонн, стоявших посреди гостиной, а затем, печально опустив вниз, заключила:

— Иногда мне кажется, хуже обычного. — И тут же с детской наивностью добавила: — Знаешь, ночью он хрипел, ворчал, ворочался… Как ты думаешь, ему снятся сны?

Фаусто хотел было ответить, что слабоумные и мумии не видят снов, но сдержался. Сегодня он хотел сделать первые шаги на пути завоевания утраченных позиций бывшего любовника, а потому решил не раздражать ее, как это случалось не раз, когда он вступал с ней в спор, изящно подкрепляя свои доводы ироническими или двусмысленными фразами. Пора было ей понять, что Эмилио всего лишь оболочка человека, «дважды покойник». Разумеется, она ничего не забыла и не собирается отказываться от него, Фаусто. Она хотя и держит его на расстоянии, все же питает к нему нежные чувства. Ее даже тянет к нему как женщину, но желание не может побороть условностей. Странное дело, она плакала у него на груди, не отпускала от себя и в то же время отказывалась от его ласк, прикидывалась глупенькой.

— Я думаю, дорогая, так дальше продолжаться не может.

— Не будем об этом… хорошо?! — воскликнула она, вставая.

Да, неудача все еще преследовала его: он по-прежнему оставался невезучим человеком, затянутым в петлю жалости. Фаусто уже не сомневался, что эта суббота ничем не будет отличаться от предыдущих: обычная словесная игра, lunch[62] на террасе, горький чай.

Когда он подошел к Канельясу и доктору Наранхо, они беседовали с видом биржевых маклеров, заключающих между собой торговую сделку. Утреннее солнце слегка золотило поверхность стола, из-за которого хорошо были видны самолеты на посадочной площадке. В эту минуту Наранхо что-то говорил Канельясу, раздувая щеки и тыча ему в нос сложенными вместе указательным и большим пальцами, напоминающими Фаусто настойчиво клюющую пустельгу. Канельяс слушал его, опустив голову и потирая рукой рюмочку, наполненную бакарди.

Не успел Фаусто сесть за стол, как появился Суарес, увлекая за собой бармена и заказывая ему на ходу чинзано, такое же, как у Наранхо. Фаусто на сей раз заказал себе Tom Collins[63]. Канельяс сообщил им, что пробудет несколько дней в Нью-Йорке, а затем отправится в Мадрид. В Хихоне он будет числа тридцатого. Суарес непонятно на каком основании потребовал, чтобы Канельяс прислал ему ответ до конца недели. «Больше я ждать не могу», — сказал он и принялся комментировать слухи, которые ходили в обанкротившихся адвокатских конторах. Фаусто наблюдал за механиками и служащими, снующими на посадочной площадке возле самолета. Вкус джина слишком уж ощущался во рту, и это не нравилось Фаусто в Tom Collins, впрочем, Эунисия имела на этот счет другое мнение: такой уж она была. Погруженный в свои мысли, Фаусто едва понимал слова, разносившиеся из громкоговорителя. Канельяс поднялся, и Фаусто догадался, что объявлена посадка на самолет.

Они спустились в зал ожидания, а доктор Наранхо отправился купить сигары для Канельяса. Они уже подошли к двери № 2, когда Фаусто заметил у контроля даму в перчатках, наблюдавшую за ними. И сразу сообразил, что она не так уж одинока: Канельяс следил за ней взглядом ищейки, готовой наброситься на гордую птицу, как только прозвучит меткий выстрел. Неожиданно Канельяс остановился.

— Я слышал, дружище, — обратился он к Фаусто, — что вы были свидетелем трагедии, произошедшей с Эмилио Монеррисом. Это верно?

Вопрос этот был для Фаусто как удар обухом по голове. Он утвердительно кивнул, вздрогнув от дурного предчувствия.

Доктор Наранхо вернулся с изящной коробкой в руках, и Канельяс предложил выпить по чашечке кофе. «Посошок на дорожку».

— Пола-де-Лавиана, — начал объяснять Канельяс, — райский уголок! Понимаете? Долгие годы моя семья и семья Монеррис жили по соседству. Естественно, это обстоятельство налагает на меня определенные обязательства.

И, обращаясь ко всем, продолжал:

— Эмилио и Лукас осиротели с детства. Их мать, младшая сестра дона Аурелио, которая на Кубе служила утешением Эмилио, умерла во время войны…

Фаусто слушал Канельяса, и недобрые предчувствия заставляли сжиматься его сердце, точно пружину.

— Вы все хорошо знали дона Аурелио. Но вряд ли вы знали, что отец Эмилио и Лукаса был человеком нечистоплотным, одним словом, самым обычным прохвостом. Разумеется, Эмилио, как и его дядюшка, никогда не рассказывал о своих семейных неурядицах: ему это было неприятно. Эмилио совсем не такой, как Лукас. Хотя редко можно встретить двух людей, так похожих внешне друг на друга.

Жгучее, мучительное беспокойство закралось в душу Фаусто.

Канельяс продолжал:

— Я уже говорил, что братья с детства не ладили. Эмилио сызмала походил на мать и отчасти на дона Аурелио, а Лукас, полоумный Лукас, — на отца. Так уж сложилась их судьба: Эмилио и Лукас не разговаривали между собой, не терпели друг друга, и каждый жил сам по себе, хотя они и были близнецами.

[62] Второй завтрак (англ.).

[63] Коктейль из джина и лимонного сока с сахаром (англ.).