От марксизма к постмарксизму?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Андерсон акцентирует переход этих интеллектуалов от работ по политике, экономике и институтах рабочего движения к академии и философии. После Второй мировой войны все выжившие – Грамши и Беньямин были доведены до смерти фашистскими режимами165 – стали академическими философами с профессиональным статусом, за исключением Сартра, который оставил многообещающую академическую карьеру, чтобы стать писателем. «Наиболее разительная черта движения… как общей традиции… это, возможно, постоянно испытываемое давление и влияние со стороны успешных видов европейского идеализма». Работа западных марксистов фокусировалась в особенности на эпистемологии и эстетики, одновременно производя тематические инновации в марксистском дискурсе, среди которых Андерсон выделяет грамшианский концепт гегемонии, франкфуртское видение освобождения как примирения с природой, а не принуждения, и обращение к Фрейду. «Общий и латентный пессимизм» проходит через все эти новации.

В работе Мартина Джея используется концепт тотальности в качестве ориентира на территории западного марксизма. Джей сознательно воздерживается от проговаривания того, что тотальность является единственно возможным компасом для таких задач, но с тех пор, как это было подчеркнуто Лукачем, именно этот концепт был в центре западного марксизма и получал совершенно разные определения, оценки и применения, которые Джей очень умело прослеживает.

Ретроспективно перечитывая западный марксизм

Каково бы ни было определение, западный марксизм – это Nachkonstruktion166, конструкция post hoc, не самопризнанная группа или течение. Тем не менее более отдаленная перспектива, чем та, которой придерживаются Мерло-Понти, Андерсон и Джей, делает возможным иное историческое позиционирование западного марксизма, буквально в качестве еще одного способа исторического прочтения, открытого для эмпирической фальсификации.

Если мы возьмем Лукача как ключевую фигуру, а «Историю и классовое сознание» как центральный текст, что не кажется противоречивым, мы сможем более точно обнаружить истоки западного марксизма167. Оригинальный текст был написан в 1918 году, еще до того, как Лукач присоединился к Венгерской коммунистической партии. Он назывался «Большевизм как моральная проблема». С необычайной ясностью он постулирует проблему, вынесенную в заглавие:

В этой статье Лукач оставляет вопросы нерешенными, но его западный марксизм склонялся к тому, чтобы дать положительный ответ на два последних.

В 1918 году Лукач не был так привержен западному марксизму в том же смысле, как в книге 1923 года и ее позднейшей рецепции. Напротив, его взгляды изменились на диаметрально противоположные. В 1918 году Лукач писал:

Это марксизм, пропущенный сквозь фильтр неокантианства, очень распространенного в гейдельбергском кружке Макса Вебера, к которому тогда принадлежал Лукач, а также привитый ортодоксальному, отчасти левому, марксизму Максом Адлером и всем направлением австрийского марксизма, развивавшемся в Вене в десятилетие, предшествующее Первой мировой войне, включая Отто Бауэра, Рудольфа Гильфердинга, Карла Реннера и др.

Рождение западного марксизма состоялось благодаря объединению или, если угодно, в трансцендировании различения между наукой и этикой с гегелевской диалектикой классового сознания. Его первый набросок – это первая статья Лукача после его возвращения в Венгрию в качестве коммуниста, «Тактика и этика», хотя статья и была написана до гибели недолго просуществовавшей Советской республики. В ней морально верное действие ставится в зависимость от знания «историко-философской ситуации», от классового сознания. Она заканчивается заметкой, развитой позднее в эссе «История и классовое сознание», о реификации и сознании пролетариата: «Классовая борьба пролетариата не есть голая классовая борьба (если бы дело обстояло таким образом, то она фактически направлялась бы только реально-политическими преимуществами), но есть средство освобождения человечества, средство для того, чтобы поистине начать человеческую историю»170.

Непосредственной целью в работе Карла Корша «Марксизм и философия», втором каноническом тексте западного марксизма, был австро-марксизм, представляемый Рудольфом Гильфердингом и его книгой «Финансовый капитал» (1909), который подвергается критике с позиции гегелевской диалектики, отвергавшей австро-марксистское разложение «унитарной теории социальной революции» на научное исследование и политические prises de position171.

Критическая теория и Октябрьская революция

На основе этого краткого наброска, который может и должен был бы быть значительно расширен различными материалами в более специализированном контексте, мы можем сделать несколько выводов. Западный марксизм возник как европейская интеллектуальная рецепция Октябрьской революции. Последняя интерпретировалась как успешное воплощение марксистской мысли, противопоставленной «Капиталу» и фактам, как считал Грамши, и преодолевающей как моральные, так и научные проблемы, на которые указывали Корш и Лукач. Восхваление Октябрьской революции также означало, конечно, восхваление лидерства Ленина, которому Лукач отдал дань уважения в 1919 году172 и у которого Корш позаимствовал эпиграф для своей книги «Марксизм и философия». Таким образом, увязывание западного марксизма с «антиленинистским движением века» относится к «ложному сознанию» американских левых173.

Вместе с тем конструкция, диффузия и восприятие западного марксизма западноевропейскими интеллектуалами в конце 1950‐х – начале 1960‐х годов, а чуть позже и североамериканскими интеллектуалами, всегда подразумевали восточную демаркацию. «Восток», которому неявно был противопоставлен западный марксизм, воспринимался по‐разному, но очевидно включал канон Коммунистической партии и соперничающие ортодоксии советского постсталинизма, синосталинизма, маоизма и организованного троцкизма. Главная функция западного марксизма 1960‐х годов заключалась в том, чтобы открыть интеллектуальный горизонт и пространство для рефлексии, где теоретические и концептуальные вопросы могли бы обсуждаться без ограничений со стороны конфликтов политических партий или различных политических интересов.

Хотя перспектива революции к западу от России действительно отступила после 1923 года, я не думаю, что будет продуктивно характеризовать западный марксизм как теорию, потерпевшую поражение. Это не только не было очевидно ложным в момент его основания, но и характеристика Андерсона теперь выглядит как взявшая слишком узкий или специальный ракурс анализа. Скорее, все лица из списка Андерсона стали марксистами, потому что они воспринимали Октябрьскую революцию как решающее, всемирно-историческое событие. Из тринадцати фигур, которые приводит Андерсон, семь были коммунистами – за исключением Корша и Колетти на протяжении всей их жизни. Круг Хоркхаймера, четырех членов которого Андерсон включает в свой список, всегда оставался в стороне от напряженных политических связей, но очевидно симпатизировал СССР до Второй мировой войны и после никогда не внимал сиренам антикоммунистической мобилизации времен холодной войны. И Адорно, и Хоркхаймер скептически относились к авторитарным режимам в Восточной Европе, но никогда открыто не разоблачали их, а Герберт Маркузе написал ядовитую и академически критическую работу «Советский марксизм» (1963), которая заканчивалась указанием на рациональный, а в перспективе и критический, аспект советской социальной философии. Двое оставшихся, Гольдман и Сартр, также находились на орбите Октябрьской революции – Гольдман как страстный ученик молодого Лукача, Сартр, вращающийся в кругах Французской коммунистической партии, пусть и выдерживая дистанцию, но в послевоенный период всегда оставался внутри круга пролетарской революции.

Из-за значения Октябрьской революции и СССР для двух классических поколений западного марксизма я думаю, что имеет смысл провести разграничительную линию после смерти Анри Лефевра в середине 1991 года. Хотя есть много фигур после 1968 года, которые можно было бы поставить в этот ряд или которые могли бы претендовать на продолжение того, что называют западным марксизмом, никто не имел и не мог бы иметь такого же отношения к возможности революции рабочего класса или к чему бы то ни было даже отдаленно напоминающему подобное смешение веры и разочарования. То, как Хабермас, бывший ассистент Адорно, порвал с «молчаливой ортодоксией» Франкфуртской школы, служит этому прекрасной иллюстрацией.

Философский поворот

Вопрос не сводится к тому, были ли большинство западных марксистов философами, и если да, то почему. Списки Андерсона, Джея, Мерло-Понти и др. в лучшем случае вызывают столько же доверия, что и решения разных академических комитетов, что, как известно каждому, связанному с академией, звучит как довольно сомнительный комплимент. Может быть, аргументация Андерсона представляет собой порочный круг. Все перечисленные им имена, с возможным частичным исключением Беньямина и Грамши, это философы, но откуда мы знаем, что фигуры, не являющиеся философами, имели возможность попасть в список? Перечень Джея также философоцентричен174. Отсутствие социологов и историков фактически повсеместно. Тем не менее, создавая post hoc конструкцию западного марксизма, я бы предположил, что здесь мы наблюдаем взаимодействие двух факторов: интеллектуального климата в Европе во времена рецепции Октябрьской революции и позднее западноевропейское и североамериканское представление о западном марксизме. Другими словами, философы были на ведущих ролях в 1917 году, а более поздние марксисты хотели слушать философов.

В первую очередь следует помнить, что значительное число путей интеллектуалов и их карьер не были открыты для тех, кто с самого начала идентифицировал себя с Октябрьской революцией. Эмпирическая социальная наука была мало – если вообще была – представлена в Европе. Социология разрывалась между «политикой буржуазных революций и экономикой пролетарских революций» и существовала в неопределенном институциональном положении175. Экономические факультеты, как правило, оставались враждебны к критике экономики. Политическая наука только начинала двигаться в направлении социальных исследований политики. Факультеты права охватывали большую часть того, что впоследствии оформится в ветвь социальных дисциплин, но все еще оставались под влиянием освященной веками традиции. Историография все еще была обескураживающе враждебна по отношению к любым вторжениям со стороны социальных наук.

По-видимому, в сердце Европы философия представлялась наиболее открытой академической дисциплиной для людей, которые приветствовали рассвет Октября 1917 года. Философия была относительно удалена от власти и краткосрочной повестки; плюс к тому она была очевидно не парадигматической, выступая надежной гаванью для разнообразных школ. Она выступала медиумом, в котором обсуждались наиболее общие и важные вопросы, касающиеся человечества, – жизнь, история, знание, мораль. Но, как и в целом философы ХХ века, марксистские философы со временем дрейфовали в сторону социологии, впрочем, не оставляя своих академических корней. После Второй мировой войны этот социологический поворот стал особенно очевиден у Адорно, Хоркхаймера и Маркузе, у Анри Лефевра и его старого товарища Джорджа Фридмана, а также у Сартра176.

Но как бы его ни определяли, западный марксизм, конечно, был лишь одним из направлений марксизма ХХ века. Более того, какая бы то ни было критическая перспектива в отношении последнего должна принимать во внимание, что марксизм – это не самоопределяющаяся вселенная собственных теорий, практик и полемики. Марксизм, а вместе с ним и критическая теория, был частью интеллектуальной и социально-политической истории с альтернативами, противниками и конкурентами. В этой истории может быть в более узком и специальном смысле вычленено соответствующее положение критической теории.

Марксизм и пути через современность

Марксизм – это не просто старый корпус теоретических работ. В качестве определенной когнитивной перспективы современного мира он превзойден в социальной значимости, по числу сторонников – только мировыми религиями. В качестве современного полюса идентичности его оставляет позади только национализм177. Марксизм получил свое совершенно специальное историческое значение, став с 1880‐х по 1970‐е годы главной интеллектуальной культурой двух крупнейших социальных движений в диалектике современности: рабочего движения и антиколониального движения. Ни в одном из этих случаев марксизм не оставался без важных противников, не становился универсальным, единообразным или непобедимым. Но ни один из его соперников не имел сопоставимого охвата или настойчивости.

Марксизм также имел особую значимость для феминизма со времен Клары Цеткин и Александры Коллонтай до Симоны де Бовуар и позже Джулиет Митчелл, Фригги Хауг и Мишель Баррет. Но несмотря на их уникальную профеминистскую позицию среди возглавляемых мужчинами движений, марксистские партии и течения, как правило, были в тени религиозных и других консервативных движений, когда дело доходило до привлечения массовой поддержки со стороны женщин.

Марксизм зародился в Европе, и его диалектическая концепция истории лучше всего соответствовала европейскому пути в и сквозь современность – путь естественных перемен, порожденный конфликтом сторонников и противников современности, какими бы их позиции изначально ни были. В рамках европейской современности марксизм выигрывал там, где конкурирующие силы за лояльность рабочего класса были слабы и дискредитированы неудачами. Непосредственно справа от него был либерализм или, в латинских странах, радикализм. В Великобритании либерализм был сильным и решительным; во Франции и до некоторой степени на Пиренейском полуострове таковым являлся радикализм. Справа также располагались христианские демократии, но они начали развиваться после марксизма и приобрели влияние только в странах с сильной церковью, которая была независима от государственной бюрократии: Католическая церковь в странах Бенилюкса, долине Рейна, Южной Германии и Италии, и воинствующие (Geredormeerde) кальвинистские церкви Нидерландов. Слева от марксизма располагались анархизм, анархо-синдикализм и русское народничество. Анархисты вскоре были маргинализированы в большинстве мест за исключением Андалузии; анархо-синдикалисты проиграли в Италии и Франции, как‐то сохранив свои позиции только в Испании; народники потерпели суровые поражения в конце XIX века в России. Марксистскими твердынями были северная часть Центральной Европы, области от Южной Скандинавии до Центральной Италии и Восточная Европа, где рабочий класс сформировался, не имея предшествующего опыта современной идеологии. В автократической России, где было недостаточно свободы выражения для любой современной идеи, после поражения народничества марксизм стал основным языком интеллигенции. Немецкая социал-демократия была безоговорочным центром притяжения европейского и мирового марксизма до 1914 года. Немецкий был главным языком марксизма либо непосредственно, либо в качестве источника для перевода даже в странах, чья культурная ориентация была преимущественно пророссийской, таких как Сербия или Болгария, или французской, как в Румынии. Журнал Карла Каутского «Die Neue Zeit» был ведущим изданием.

Первая мировая война и ее последствия оказали сильное, но противоречивое воздействие на европейский марксизм. Октябрьская революция привлекла существенную когорту рабочих и интеллектуалов к марксизму, а новые коммунистические партии развернули энергичную работу по публикации и распространению работ Маркса и Энгельса. В Германии определенное академическое послабление имело место в социал-демократической Пруссии, куда входил и Франкфурт. Но марксизм социал-демократических партий угасал в Центральной и Северной Европе, уступая прагматическому реформизму в Австрии – до фашистского переворота в 1934 году – и в Норвегии, где живой марксизм, возглавляемый группой ярких историков и политиков, вдруг расцвел внутри и вокруг сильно радикализованной Рабочей партии.

Во Франции и в Великобритании новым сторонникам марксизма понадобилось время, чтобы окрепнуть, чему не способствовали ни давние немарксистские традиции национальных рабочих кадров, ни другие прогрессивные движения, ни сектантская нестабильность новых коммунистических партий. В Италии фашизм вскоре отправил марксистов в тюрьмы, ссылки или заставил замолчать.

В большевистской России марксизм процветал, поддерживаемый щедрым академическим финансированием. Начиная с ранних 1930‐х годов, тем не менее, сталинская террористически навязываемая официальная точка зрения привела к длительному подавлению творческой мысли. Задолго до этого изначально авторитарные черты революции сдерживали интеллектуальные дискуссии, что заставило, в частности, Георгия Гурвича и Питирима Сорокина покинуть Россию, чтобы стать выдающимися (немарксистскими) социологами в Париже и Кембридже (штат Массачусетс) соответственно.

В остальной Европе перспективы марксизма становились все более мрачными. Большинство государств, возникших на обломках многонациональных империй, были или вскоре стали авторитарными и не отличались терпимостью по отношению к марксизму и любым другим формам радикального мышления. За исключением Чехословакии, которая, будучи левоцентристской демократией с сильным движением левого интеллектуального авангарда, продолжала сопротивляться националистическим вызовам. Впрочем, ее интеллектуальные круги больше занимались эстетическими вопросами, а не теорией. В любом случае распространяющийся национализм маргинализировал марксизм среди студентов и интеллектуалов.

Европейский марксизм после Второй мировой войны

Вторая мировая война и ее непосредственные последствия изменили интеллектуальный ландшафт Европы. Новые коммунистические режимы открыли Восточную Европу для институционализации марксизма, но в их рамках марксизм не развивался ни как теория, ни как наука. Креативный, абстрактный философский марксизм, тем не менее, развивался от Югославии до Польши, где после крушения сталинизма ему также удалось соединиться с социологией и классовым анализом в работах Юлиана Хохфельда, Станислава Оссовского и др. В Восточной Германии экономический историк Юргер Кучинский создал монументальную серию по социальной истории и статистике в 40 томах «История положения рабочих при капитализме». Но после 1968 года наиболее интересных марксистов в Восточной Европе заставили замолчать, изгнали или предали забвению178.

[165] Слабое здоровье Грамши было окончательно подорвано в 1937 году после девяти лет заключения в итальянской тюрьме. Беньямин покончил с собой, спасаясь бегством от нацистов в 1940 году.

[166] Обратный инжиниринг или постконструирование (нем.). – Примеч. пер.

[167] Лукач Г. История и классовое сознание. Исследования по марксистской диалектике. М.: Логос-Альтера, 2003.

[170] Лукач Г. Тактика и этика // Лукач Г. Политические тексты. С. 20.

[171] Корш К. Марксизм и философия. С. 74.

[172] Лукач Г. Тактика и этика. С. 2.

[173] Aronowitz S. The Crisis in Historical Materialism: Class, Politics and Culture in Marxist Theory. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1981. P. xiii.

[174] Зона-Ретеля можно назвать экономическим историком, в то время как Брехт был драматургом, Райх и Фромм прежде всего психоаналитиками, а среди членов нидерландского «Совета рабочих коммунистов» Гортер был поэтом, а Паннекук – астрономом.

[175] Therborn G. Science, Class and Society. London: New Left Books, 1976.

[176] Адорно и Франкфуртский институт обратились к социальной психологии и социологии индустриального общества и групп; Анри Лефевр приступил к осуществлению философской социологии «повседневности». См.: Lefebvre H. Critique de la vie quotidienne. Vol. 1. Paris: Grasset, 1947; Lefebvre H. Critique de la vie quotidienne. Fondements d’une sociologie de la quotidienneté. Paris: L’Arche, 1961. Фридман стал, можно сказать, основателем французской промышленной социологии. Сартр демонстрировал ценность диалектического метода для «наук о человеке», что включало ведение критического диалога с существующим обществом, как его видел Сартр. См.: Sartre J.‐P. Critique de la raison dialectique. Paris: Editions Gallimard, 1960. P. 153. Морис Годелье от философии перешел к антропологии. В 1964 году Институт Грамши в Италии организовал важный симпозиум, посвященный марксизму и социологии.

[177] На данный момент не существует полноценного исследования этого гигантского вопроса. Но самое лучшее, что можно было бы привести в пример, во многих отношениях выдающееся исследование (в особенности из-за самого главного редактора) – это работа: Hobsbawm E. et al. (eds). Storia del marxismo. 4 vols. Turin: Einaudi, 1978–1982. (На русском языке работа вышла как: История марксизма: в 4 т. / под общ. ред. Е.А. Амбарцумова. М.: Прогресс, 1984–1986. – Примеч. науч. ред.)

[178] Были исключения, такие как перспективная работа по траекториям национальных движений чешского историка Мирослава Хроха.