От марксизма к постмарксизму?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Всемирный социальный форум (ВСФ) 2000‐х годов повлек за собой сходные антимодернистские протестные движения в разных странах и на разных континентах, а также предложил им платформы и благодарную публику. Но это было возможно лишь потому, что ВСФ – лишь форум, площадка для встреч, на сегодняшний день наиболее любопытная за последние 20 лет, – но не движение или даже активная сила. Создаваемая на форумах критическая культура родилась из сопротивления неолиберальному модернизму. Глобальная амплитуда нападок последнего породила большое число неудачников и критиков, которых объединила вместе в рамках присущего движению латиноамериканского стиля в 2001 году разнообразная коалиция бразильских социальных движений и французских ученых и журналистов, сгруппировавшихся вокруг ежемесячной газеты «La Monde Diplomatique»101. Значительная организационная инфраструктура была предоставлена представительствами Рабочей партии в Порту-Алегри и Риу-Гранди-ду-Сул, Коммунистической партии Индии (марксистской) [КПИ(м)] в Мумбаи, а также французами и другими троцкистами в альтернативном глобализации движении ATTAC. Но в своем идеологическом экуменизме, отсутствии единого управленческого центра и действительно глобальном характере ВСФ представляет собой по-настоящему новый феномен в мировой истории левых. Вместе с тем существование стимулирующего культурного пространства не становится действием, автоматически меняющим реальность, что, в конце концов, привело к напряженным спорам в рамках широкого Интернационального совета ВСФ102.

Другое течение, старое как сам модернизм, приводится в днействие приверженностью к естественному или эстетическому стилю жизни, изначально мыслимому как протест против массовой, уродливой и нездоровой урбанизации. В 1960‐е годы, прежде всего в Западной Европе и Северной Америке, это привело к возникновению влиятельного урбанистического движения против уничтожения городских исторических центров с целью создания пространства для шоссе и коммерческой застройки. Оно одержало несколько важных побед в больших городах, таких как Амстердам, Париж и Вашингтон (округ Колумбия), наряду с маленькими местечками вроде Лунда, моего старого университетского городка в Швеции. С тех пор оно распространилось по миру. Радикально настроенные левые – и в значительно меньшей степени социал-демократы и их левоцентристские эквиваленты – обычно играли активную роль в этих урбанистических движениях, а широкие, победные коалиции доказали свою оправданность. Политическая ирония заключается в том, что такие коалиции, как правило, включали сильную компоненту культурных консерваторов правого толка, так что заслуга в успехах оправданно может быть предметом притязания как правых, так и левых. Тем не менее загрязнение и транспортная перегруженность азиатских городов, и вообще городов третьего мира, свидетельствует о слабости и настоятельной необходимости в критических городских движениях.

В некоторых частях богатых стран мира, особенно в Калифорнии, развился особый вид постмодернистской культуры среднего класса, следы которой берут начало в молодежной культуре «1968 года» – индивидуалистичной, непочтительной, гедонистической, но вовсе не обязательно консьюмеристской, не затронутой неослабевающим драйвом капитализма к накопительству. Открытый идеалистической аргументации, а также пониманию вопросов экологии и эстетики – это слой, с которым может быть связан левый дискурс. Янгстеры с Севера, которые приезжает на Всемирный социальный форум, часто родом именно отсюда. Хотя присущий данному классу «дух капитализма» едва способен трансформировать безжалостность реально существующего капитализма, как подразумевают некоторые энтузиасты-теоретики (пусть и с оговорками), все же здесь наблюдаются новые возможности для диалога и коммуникации с левыми – что в свое время делал старый либерализм Просвещения103.

Экологическая критика девелопментализма может быть достаточно легко объединена с защитой средств к существованию и эстетикой городских сообществ, но как значимое движение она младше: ее корни растут из начала 1970‐х годов и влияния (недавно обновленного) доклада «Пределы роста». Изначальная неомальтузианская направленность этой критики была сфокусирована на истощении ресурсов планеты, что впоследствии сменилось упором на разрушение окружающей среды, в настоящий момент с акцентуацией внимания на последствиях антропогенного изменения климата. Но модернизм инженеров, благодаря которому был построен Советский Союз, а в настоящий момент – строится постмаоистский Китай, столь же глух и слеп к внешним факторам окружающей среды, как и капиталистический модернизм, описанный в «Манифесте Коммунистической партии». В этом отношении следует заметить, что первые оппозиционные движения в позднекоммунистической Восточной Европе часто были именно экологическими.

Энвайроментализм и девелопментализм достигли модернистского компромисса, по меньшей мере в теории, в понятии «устойчивого развития». До той степени, в которой оно принимается всерьез, это понятие представляет важную основу для критики неограниченного капитализма. В самом деле, социализм имел бы гораздо больше смысла в XXI веке, если бы концепции устойчивого развития развивались из социалистической теории, а не перерастали в запоздалые экологические оценки капитализма.

Во втором кластере вызовы модернизму, секулярному универсализму европейского Просвещения, наряду с его ответвлениями в сторону поселенческого либерализма, антиколониального национализма и реактивного девелопментализма сверху, были брошены с позиций этнонационализма, этнорелигиозных движений и возрождающегося религиозного универсализма. Разными способами эти новые культурные тенденции, которые насмехаются над самоуверенным секулярным эволюционизмом современности, строго ограничивают радикальную критическую мысль. Их непредвиденное появление призывает к переосмыслению некоторых оценок европейской современности.

Маркс, Энгельс и более поздние великие марксисты всегда были гораздо более проницательными и осмотрительными, чем краткие изложения их идей в учебниках. В то время как этничность, нации или национальные конфликты в учебниках никак не представлены, теоретики марксизма всегда уделяли значительное внимание их стратегической важности – от гипотезы Маркса о связи будущих революций в Ирландии и Великобритании до концентрации Ленина и Коминтерна на проблемах национального освобождения. Вместе с тем сама по себе этничность не содействует критической или радикальной мысли. Наоборот, этнические/национальные мобилизации стремятся к закреплению существующей этнокультурной замкнутости. Лидерство, которое обычно имеет трансэтническую аккультурацию, может совместить национальную борьбу с глобальным антиимпериализмом и универсалистскими проектами социальных изменений, с социализмом или с коммунизмом, но их национальный статус основывается не на этом. Позиции антиимпериализма и/или социализма могут поэтому в изменившихся геополитических условиях легко отбросить. Эфиопия и Зимбабве Мугабе104 являются тому яркими примерами; другие – это современный Иракский Курдистан, где представители самого влиятельного рода Барзани когда-то подняли знамя марксизма-ленинизма.

До восстановления отношений с СССР после Второй мировой войны и определенных сдвигов после II Ватиканского собора в Западной Европе и Латинской Америке марксизм глубоко укоренился в секулярном, антиклерикальном и часто атеистическом течении модернизма. Там, где коренные народы имели сильные религиозные привязанности, как, например, в большинстве стран исламского мира, возникал существенный барьер между марксизмом и населением. Но даже в Индонезии, где более открытая исламская культура не помешала появлению возглавляемого марксистами массового движения, резня 1965 года подпитывалась подстрекательскими действиями религиозной направленности.

Неудачи секулярных антиколониальных националистов привели к возрождению религиозных движений на новом уровне, насквозь политизированных в Арабском исламском мире и в значительной части индуистской Индии; по большей части аполитичных в христианской Африке, за исключением Юга, где они столкнулись с режимом апартеида; политически активных, но внутренне разделенных в Латинской Америке на течения христианской демократии, теологии освобождения и поддерживаемого США протестантизма (либо правого, либо политически индифферентного). Это религиозное возрождение, которое также включает мощный фундаментализм правых христиан в США и международное оживление воинствующего иудаизма, значительно видоизменило культурные характеристики левых.

Между фундаментализмом среднего и высшего классов – неважно, христианским, иудейским, исламским, индуистским или буддистским – и левыми нет общего языка, который мог бы облегчить диалог, существующий начиная с европейского Просвещения между либерализмом среднего и высшего классов. С религиозностью народных слоев, тем не менее, такой диалог мог бы состояться.

Исторически было невероятно сложно – и это редко удавалось – достичь какого-нибудь общего понимания или любой формы кооперации между сильными религиозными подчиненными сообществами, с одной стороны, и левым рабочим движением – с другой. Христианские социальные движения конца XIX и начала ХХ века в континентальной Европе обычно организовывались местным духовенством, обеспокоенным индустриальной секуляризацией, наиболее важным представителем которой было социалистическое рабочее движение. Культурный антагонизм практически перевесил их общие социальные интересы, бедность и несчастье, против которых рьяно выступали христианские движения. Несмотря на растущие трения и время от времени случавшиеся конфликты, эти религиозные движения лояльно соблюдали субординацию по отношению к церковной иерархии и политическим лидерам, которых последняя благословляла. До того момента как религиозные профсоюзы секуляризовались, как это случилось в Австрии после Второй мировой войны, а в Нидерландах и Франции в 1960‐е, когда наступил решающий момент, христианские социальные движения солидаризовались с реакционным и антилевым авторитаризмом в Австрии в 1927–1934 годах, в Нидерландах в 1918 и 1954 годах, в Германии в 1933 году.

В последней трети ХХ века, тем не менее, в христианстве произошел сейсмический сдвиг. Мейнстримный католицизм и протестантизм в целом стали более социально, а впоследствии также культурно и политически прогрессивными. Сторонники помощи странам третьего мира, проектов по сокращению бедности, экологические активисты, угнетенные мигранты и даже религиозные меньшинства вместе с преследуемыми политическими радикалами могут рассчитывать на существенную поддержку со сторону мейнстримного протестантизма или Католической церкви. Иезуиты, которых долго демонизировали секулярно настроенные либералы и левые, предоставили мужественную поддержку борцам за права, прежде всего в Центральной Америке. Многие погибли от рук местных представителей американских янки. Прогрессивные католики составили важнейшее меньшинство в наиболее успешной рабочей партии в Латинской Америке – Партии трудящихся (PT), которая вознесла профсоюзного лидера Лулу на пост президента Бразилии в 2003 году.

Может ли что-то подобное произойти в нехристианском мире? Сингальский буддизм в Шри-Ланке и хиндутва в Индии больше похожи на чистые этнорелигиозные политические движения. Буддистские монахи Бирмы/Мьянмы могут поддерживать демократическое движение, но об их социальной повестке практически ничего не известно. Хотя осенние протесты 2007 года и начались именно как возмущение растущими ценами на топливо. В мусульманском мире, напротив, присутствует отчетливые и сильные социальные движения. ХАМАС в Палестине и Хезболла в Ливане уже функционируют как исламские социальные движения, даже будучи загнанными в угол израильской армией, которая поддерживается всеми силами правых стран Североатлантического альянса. Сходные тенденции имели место и в Турции, и продолжают там существовать, но Партия справедливости и развития (ПСР) на своем пути к мутации в партию власти, кажется, принимает европейскую христианскую демократию в качестве социальной модели, что означает самосознание и саморепрезентацию в качестве правоцентристской партии, озабоченной социальными проблемами. В Индонезии тоже существует радикальное исламское политическое движение, озабоченное социальными вопросами.

Вероятнее всего, социальный исламизм будет развиваться дальше, имея в качестве фактически неиссякаемого источника подпитки социальные проблемы мусульманских стран. Но он занимает неустойчивую позицию на широком спектре от теократического фундаментализма до политически секуляризованных левых, и благодаря крупным инвестициям со стороны Саудовской Аравии, США и Израиля – в виде денег или военного террора – первый сильнее и привлекательнее, чем последние.

В итоге культурное пространство левых претерпело сущностные изменения за последнюю четверть века. В целом это пространство сузилось, но новые вызовы модернизму Просвещения указывают на новые задачи и возможности для левой мысли и политической практики так же, как и призыв к самокритичной оценке присущей левому модернизму ограниченности.

Геополитика после распада Советского Союза

Политическое вдохновение, как и деморализация, в значительной степени зависят от мощи государства и от итогов разрешения конфликтов между странами. Победа Японии над Россией в 1905 году, к примеру, была истоком вдохновения антиколониальных националистов не только по всей Азии, но также в Египте и Марокко. После завершения Сталинградской битвы европейское общественное мнение – от оккупированной Франции до нейтральной Швеции – склонилось влево. Война во Вьетнаме, в отличие от Корейской войны, привела к огромным политическим последствиям для социальных движений по всему миру.

Во-первых, XXI век начинается в условиях относительно новой геополитической конфигурации, радикально отличающейся от положения дел в предыдущее столетие. В настоящее время существуют три новшества. Первое – это отсутствие какого-либо оппонента большой(им) капиталистической(им) силе(ам). Советский Союз, чем бы он ни был «на самом деле», всегда воспринимался, за исключением четырех лет его участия в антигитлеровской коалиции в 1941–1945 годах, как антикапиталистический государственный строй, как скандал и провокация для всех правых движений. В этом качестве СССР давал вдохновение многим социалистам и антиимпериалистам, а остальным по меньшей мере некоторую уверенность, как возможен другой тип общества, отличный от существующего капитализма. Советский Союз также предоставлял существенную материальную помощь радикальным государствам, коммунистическим организациям и левым беженцам. С распадом СССР и крахом режимов его европейских сателлитов не похоже, что кто-то берет на себя их роль. И за исключением региональных сил в Латинской Америке все эти позиции остаются вакантными.

Во-вторых, в мире – на Севере и Юге, у правых, левых и центристов – есть общее ощущение того, что приближается конец североатлантического мирового господства. В сравнении со взрывным экономическим ростом Китая и активностью Индии, Европейский союз и его расширение, а также расширение НАТО в Азию – это просто провинциальное, второсортное шоу. Юг, возглавляемый Китаем, Индией, Бразилией и Южной Африкой, приходит на смену третьему миру. Что будет значить это направление мирового развития, все еще неясно. Левые политические силы лучше представлены на Юге, чем в США или в странах НАТО. Во всех четырех странах Большого Юга даже есть обладающие влиянием коммунистические партии. Одна из них руководит Китаем, а другие играют второстепенные роли в правительствах оставшихся трех стран. Но значение именно левых сил в Китае достаточно неясно, имеет спорный характер в Бразилии и Южной Африке, и абсолютно второстепенно в Индии. Ослабление доминирования США будет, ceteris paribus105, приводить к увеличению перспектив установления мира и усилению национальных суверенитетов. Остальное открыто для спекуляций, независимо от того, вдохновлены ли они страхом или надеждой.

В-третьих, это детерриториализированная мировая война, которая начата Джорджем Бушем-младшим, в чем ему очень помог Усама бен Ладен, и которую горячо приветствуют сионистские политики и идеологи как внутри, так и вне Израиля. Провозглашенная в качестве войны на уничтожение с временными рамками по меньшей мере в поколение, она создала глобальное поле битвы, в участии в которой левые, а в действительности все движения, обладающие хоть какой‐то человеческой порядочностью, совершенно не заинтересованы – за исключением того, что не будет победившей стороны, и чем скорее обе стороны будут измотаны, тем лучше.

Это была необычная война, в которой принимали участие сравнительно небольшие по количеству силы, но с «театрами военных действий», как их именует военный жаргон, раскинувшимися на территориях нескольких континентов. С одной стороны, в них участвуют хорошо оплачиваемые, вооруженные высокими технологиями наемнические армии, чьи командиры, частные или государственные, полностью финансируются налогоплательщиками; с другой – не получающие зарплаты, религиозно мотивированные бойцы, подобными технологиями не обеспеченные. Поддерживаемые волонтерами, получающие или не получающие зарплату – никто из них не зависит сильно от широкой общественной поддержки, хотя политические боссы наемников и должны обеспечивать свое (пере)избрание. Обе стороны довели военное дело до новых пределов жестокости. Слабая сторона сфокусировалась на наиболее уязвимом элементе своего противника – гражданском населении – пусть и в гораздо меньшем масштабе, если сравнивать с британскими и американскими бомбардировками гражданских во время Второй мировой войны. Вместе с тем бомбы, ракеты и оккупационные войска сильной стороны убили больше гражданских, чем другая сторона, демонстрируя, насколько хрупким может оказаться налет цивилизованности либеральных демократий. Жестокая атака группы фанатиков 11 сентября 2001 года привела к буре поистине космических масштабов. В результате две страны на другом континенте были опустошены, а разрушение третьей страны, Ирана, стало открытой угрозой. Более примечательны, однако, захваты мирных жителей по всему миру; официальное применение пыток как собственными силами, так и через аутсорсинг; организация тайных пыточных и концентрационных лагерей; официальное неприятие Женевской конвенции, затрагивающей правила обращения с военнопленными и надлежащие правовые процедуры. Этому невообразимому насилию потворствовало большинство в Конгрессе США, европейские социал-демократические лидеры Великобритании и Германии и скандинавские либералы с правительством Дании во главе, которые принимали участие в войне в Афганистане и Ираке.

То, что революции и гражданские войны включают отвратительные формы насилия, стало неприемлемым для поздно родившихся симпатизантов революций – или, как это было со Второй Испанской республикой, это оказалось невозможно игнорировать, что вполне справедливо. Но критический взгляд на современность также должен раскрыть механизмы, которые ведут либеральных демократов к ужасам Дрездена, Хиросимы, Баграма и Гуантанамо. Масштаб террора отличается, но путь Сталина от бедности на Кавказе, царистского гнета и Гражданской войны на выживание (подстрекаемой изнутри) к ГУЛАГу не менее непостижим, чем карьера Джорджа Буша-младшего от унаследованного им политического благополучия, студенческих братств Йеля и выгодных сделок в Техасе, через маломасштабную, но крайне символическую атаку 11 сентября, к Баграму, Абу-Грейб, Гуантанамо и опустошению целых стран росчерком пера. Убивать сидя за столом, конечно, всегда проще.

Коммунисты по всему миру не замечали террор и голод в СССР, но почему подобная слепота воспроизводится в ныне существующем, насыщенном медиа либеральном мире, когда речь заходит о 4 млн смертей в России в 1990‐х годах, причиной которым послужило восстановление капитализма? Ответ в обоих случаях один: полная приверженность достижению цели, неважно, коммунистической или капиталистической, оправдывает любые средства. Очень многие левые уже выучили этот урок, но маловероятно, что это сделала сколь бы то ни было значительная часть правых. До сих пор мы видели мстительное воспроизведение исторического насилия либеральными правыми (в европейском смысле либералами), поддерживаемое или по меньшей мере защищаемое большей частью левых либералов. Любые исторические уроки, относящиеся к конечной стоимости карт-бланша политической поддержки, были отложены на неопределенное будущее. Но запись есть. Деятельность наивных защитников ежовщины 1930‐х годов была продолжена столь же наивными попутчиками ельцинизма 1990‐х.

В глобальном масштабе исчезновение Советского Союза и война Буша против всего мира означали куда менее благоприятную геополитическую ситуацию для левых, и нам придется подождать, чтобы движение Юга стало более артикулированным. Положение дел в регионах, тем не менее, более разнообразно. В Латинской Америке положение левых значительно улучшилось в новом столетии. Значимость лево-центристов в Бразилии уравновешивает США, которые по большей части озабочены делами где-то еще. Союз чавистских нефтяных денег и кубинских профессионалов (докторов, медсестер, учителей, политических кадров) не только поддерживает Кубинскую и Венесуэльскую революции, но и предоставляет столь необходимую помощь Эво Моралесу в Боливии, Рафаэлю Корреа в Эквадоре106 и сандинистам в Никарагуа, а также поддерживает левые силы по всему полушарию – и в некоторых случаях, как в Мексике, это все больше пугает средний класс. Идея Чавеса о Банке Юга, одобренная в октябре 2007 года Джозефом Стиглицем, нобелевским лауреатом и бывшим главным экономистом Всемирного банка, может стать столь же значимой, как и капиталы Персидского залива, которые уже заставляют нервничать Конгресс США.

Латиноамериканские креольские поселения, многие из которых активно продвигали свое «осветление» иммиграцией XIX века, теперь сталкиваются с новыми автохтонными движениями, бросающими вызов самим основаниям креольских общин. Этот вызов наиболее значителен в Боливии, теперь переживающей восстановление страны, движимое Эво Моралесом. Эквадор сейчас также вступает в фазу восстановления, и претензии коренных народов звучат все громче по всей Америке, хотя до сегодняшнего дня они представляли собой сдержанные и разделенные призывы в Мексике и Гватемале.

В качестве единственной сверхдержавы США являются последним кредитором всех реакционных режимов существующего мирового порядка. Вне коридоров власти всегда существовала резкая оппозиция США и империализму, которая расширилась перед лицом войн Буша, хотя и осталась гораздо более слабой, чем в Европе. Оппозиционное отношение к войне получило сдержанный, а не решающий успех на праймериз Демократической партии 2008 года благодаря усилиям Барака Обамы и Джона Эдвардса и в особенности Денниса Кусинича (последние двое рано выпали из выборной гонки). Как и ожидалось, коалиция протекционистских профсоюзов в Сиэтле 1999 года, антиимпериалистов и альтерглобалистов не была поддержана. США также выступают страной базирования для рьяного сионистского лобби – включая важное крыло христианских фундаменталистов, – которому может бросить вызов случайное выражение свободы высказывания, но у которого нет серьезного политического противовеса. Говорящий пример такой опасной воинственности был представлен в октябре 2007 года, когда Дэвид Горовиц запустил «Неделю противодействия исламофашизму», включающую кампанию против «войны Джимми Картера с евреями», предположительно отсылающую к документальному фильму Картера об апартеиде в Палестине.

Несмотря на бесстрашных и упорных журналистов, идеалистов-конгрессменов, энергичное академическое сообщество, которое все еще заключает в себе значительное количество интеллектуального несогласия и протеста, или обожаемую, но бессильную оппозицию, США остаются прочной цитаделью грубой силы, открыто пренебрегающей международным правом или заботой о неамериканских гражданах. В течение осени 2007 года прогнозы на президентские выборы 2008 года показывали, что американский электорат ничему не научился на примере Иракской войны. Республиканские претенденты соревновались в воинственности, а лидер демократов демонстрировала свою готовность продолжить военную политику уже в Иране. То, что более воинственный демократ проиграл тому, кто придерживался демократических путей разрешения конфликтов, предлагает сдержанное утешение, в пользу которого говорит то, что администрация Буша приняла решение послать своего представителя на июльские переговоры 2008 года между ЕС и Ираном, а в течение года отправить несколько дипломатов и в Тегеран.

Американское влияние очевидно слабеет, но выводить из этого тезис об «окончательном закате» мощи США не значит ничего, кроме спекуляции. В обозримом будущем США не только останутся обладателями наиболее мощной военной силы, но также самой большой и богатейшей экономикой в мире с динамичной хай-тек-индустрией в области электроники, телекоммуникаций, аэрокосмических и биотехнологий, и поп-культурой кинематографа, телевидения и музыки непревзойденной мировой привлекательности. По большей части серьезные конкуренты действуют только на национальных и региональных уровнях.

Канада, член G7, оказалась способна сохранить более эгалитаристскую социальную модель, несмотря на участие в НАФТА, развенчав тем самым несвоевременность «криков» об эрозии национальных государств. В период подготовки к Иракской войне Канада сохраняла значительно ббольшую долю самостоятельности, чем большинство европейских государств, хотя сейчас она и принимает активное участие в войне в Афганистане.

Северная Америка – это главное направление мировой миграции и основной фон не исполнившихся мечтаний мигрантов с Юга. Канада в целом и такие канадские города, как Торонто и Ванкувер в частности, стали центром мультикультурализма. Это также означает, что политическая двусмысленность космополитизма наиболее видна именно в Канаде, в настоящий момент находящейся под управлением консервативного проамериканского правительства.

[101] Cassen B. On the Attack // New Left Review. January-February 2003. No. 19. P. 41–62.

[102] Ср.: Sousa Santos de B. The World Social Forum and the Global Left // Politics & Society. 2008. Vol. 36. No. 2. P. 247–270; Whitaker C. Crossroads do not always close roads. <http://www.openspaceforum.net/twiki/tiki-print_article.php?articleId=496> (дата обращения 12.08.2020).

[103] Ср.: Болтански Л., Кьяпелло Э. Новый дух капитализма. М.: Новое литературное обозрение, 2011; Thrift N. Knowing Capitalism. London: Sage, 2005.

[104] Роберт Мугабе был в ноябре 2017 года отстранен от поста президента Зимбабве; умер в 2019 году. – Примеч. ред.

[105] При прочих равных условиях (лат.). – Примеч. пер.

[106] После нарушений на выборах и массовых протестов Эво Моралес в ноябре 2019 года бежал из Боливии в Мексику. Рафаэль Корреа в мае 2017 года сложил полномочия президента Эквадора и эмигрировал в Бельгию. – Примеч. ред.