Широ, наконец, остановился перед зданием в пятнах света. Я замерла рядом с ним, прочла табличку, криво висящую над фигурой танцующего ёкая: «Красный они».
Они — ёкаи-огры, и Шутен-доджи был их самым известным лидером.
Ветер окружал меня, тянул за одежду. Я обвила себя руками, потерла ладонью руку, не понимая, когда стало так холодно. Браслет покалывало жаром.
— Похоже, это глупая идея, — сказала я.
— Бар немного… необычен, да? — сказал Широ, стуча указательным пальцем по кончику моего носа. Он кивнул на дверь и приоткрыл ее для меня. — Но я обещаю, мама не заодно с Шутен-доджи.
— Ты и про брата так не думал, — сказала я, убирая волосы за уши, нервничая.
Он нахмурился.
— Я знаю, но это — лучший шанс. Идем.
Внутри бар был таким, каких я еще не видела — граффити на стенах с отдыхающей женщиной с голой грудью и змеиным хвостом вместо ног. В красно-фиолетовом свете ее хвост изгибался, манил меня ближе. Корни дерева росли в потолке, тянулись к клиентам бара как руки с когтями. Маленькие древесные духи цеплялись за кривые ветки, мотали головами, как высохшими тыквами. Бутылки сияли за стойкой бара, их краски были как драгоценные камни в таком свете.
Войдя, я будто попала в плотную стену воды. Я давилась воздухом, полным алкоголя, едва дышала.
Как только дверь закрылась за нами, все остановилось.
Все разговоры, все движения — все затихло, только музыка гремела в комнате. Кучизаке-онны смотрели, улыбаясь широкими ртами с острыми зубами. Сотни глаз додомеки прищурились, глядя на меня. Почти сотня ёкаев втиснулись в комнатку. От их взглядов казалось, что я стояла голой.
Для всех этот бар в центре Шибуи выглядел бы нормально — полный модных людей, но ничего сверхъестественного. Редкие люди в баре не понимали, что их окружали монстры, не знали, что их ждало. Может, были слишком пьяны, чтобы такое заметить.
Шипение среди посетителей донеслось до меня:
Та девушка нас видит.
Нет, она просто в мороке. Спроси, кто сделал его для нее. Это нечто.
Морока нет. Клянусь!
Не глупи…
Это правда!
Она не должна быть тут, мы должны быть тут в безопасности.
После произошедшего в храме эти шепоты заставляли мой желудок сжиматься, как хурма, брошенная гнить. Я не думала, что ёкаи боялись людей так же, как мы — их. Или, может, они боялись нас больше — некоторые в современной Японии перестали верить в ёкаев, но они не могли перестать верить в нас. Не все ёкаи были злыми, но многие не считали себя союзниками Аматэрасу. Некоторым я казалась хищником, экзорцистом, опасностью.
Другим я казалась добычей.
Я обвила локоть Широ, шепча:
— Где мы?
— На краю ада, — тихо сказал он. — Ты знаешь, что я всегда говорю тебе расслабиться?
«Ты говоришь это так часто, что это стало твоей фишкой».
— Да?
— Сделай это, но будь настороже, — сказал он и взял меня за руку, повел к бару. Я прошла за Широ в толпу, хмурясь, когда мне пытались поставить подножку. Шепот «жрица» звучал за мной. Рычание било по костям. Ёкаи отодвигались от меня, словно одним касанием я могла превратить их в пепел.
Бармен повернулась к нам, вытирала кружку полотенцем. Она выглядела как человек, но, когда ее тело отошло от нас, голова осталась на месте, шея тянулась, как змея. Она была рокурокуби, «тянущаяся шея». Существа любили бордели, пили масло для ламп, судя по старым историям.
— Ты знаешь правила, малыш, — сказала бармен Широ, кивнув на меня. — Девушке тут не рады.