— Не думаю, — ответил Жерэн, но на всякий случай взял свое охотничье ружье.
Скоро людской водоворот сомкнулся вокруг наших машин. Женщины кричали все громче, а мужчины становились на подножки, лезли на крылья, забирались в кузов.
Мы с Карапи изо всех сил прижались друг к другу, полагая, что сейчас угодим прямо в котел, но Жерэн вдруг широко улыбнулся и стал пожимать тянувшиеся к нему со всех сторон руки. Как это принято у народов банту, сначала он касался ладони, а потом обхватывал большой палец. Жерэн тут же поведал нам, чем объясняется этот восторженный прием. Оказывается, два года назад он убил здесь слона и тем самым обеспечил мясом население всего Бунхебира.
— К мясу они явно неравнодушны, — загадочно сказал Карапи, — засовывая мою кинокамеру чуть ли не в самое горло одной из женщин.
— Осторожно, а то она проглотит объектив, — испуганно завопил я.
— Ты сам требовал съемок самым крупным планом, — возразил Карапи. — А тут великолепная возможность убедиться в том, что по внутреннему строению их глотки ничем не отличаются от наших.
— Ничего подобного я не требовал, — ответил я, но голос мой потонул в общем шуме.
Куда бы мы ни приезжали, наше появление всюду вызывало такую же реакцию. И это не удивительно. Здешние дети вообще никогда не видели белого человека. Они подходили и даже ощупывали нас, чтобы удостовериться, что у нас действительно белая кожа.
В Бунхебире мы разбили лагерь и решили остаться на несколько дней. Вечером, когда нас уже одолевал сон, вдруг загремели тамтамы, глухо, ритмично, исступленно, с какой-то гипнотической силой. И мы не могли не отозваться на их зов. Стряхнув дремоту, мы отправились на площадь посмотреть, что там происходит.
Вокруг двух небольших костров танцевали жрецы, размахивая хвостами из кожи бегемота. Хотя в большинстве районов Африки жрецы исполняют магические танцы, чтобы вызвать дождь, в Бунхебире они танцуют, умоляя богов ниспослать людям хорошую сухую погоду, ибо большую часть года здесь идут проливные дожди и вся область превращается в сплошное болото.
Немного погодя Жерэн объяснил мне, что танцуют не сами жрецы, а их помощники, тогда как жрецы (их двое) бьют в тамтамы. На языке тамтамов они разговаривали с танцующими, дирижируя всеми их действиями. Кто именно исполняет тот или иной танец, считалось тайной, хотя танцоры были без масок и все видели их лица. Но когда на следующий день я попытался узнать имена тех, кто танцевал, в ответ мои собеседники только пожимали плечами. Потом я узнал на улице одного из танцоров и стал расспрашивать его о содержании танца, который он исполнял, однако парень категорически отрицал свое участие в священнодействии.
После мужчин начали танцевать девушки. Они были неправдоподобно гибкие, словно гуттаперчевые, а плечи их поднимались, опускались и вращались в такт ритму с такой поразительной легкостью, что девушкам этим могли бы позавидовать даже йоги.
Дети пританцовывали вокруг взрослых, что было для них неплохой школой. Даже самые маленькие прыгали удивительно ритмично. И разумеется, чтобы овладеть всеми сложнейшими па этих ритуальных танцев, начинать учиться надо как можно раньше.
Но скоро темп танца стал таким бешеным, что дети перестали попадать в такт. Между тем тела девушек по-прежнему извивались, кружились и вибрировали, а руки их мелькали с такой непостижимой быстротой, что казалось, будто у каждой не менее двенадцати рук.
Танцы продолжались всю ночь, но, когда на следующий день мы отправились поохотиться и поснимать, нас пошла провожать половина деревни.
На равнине, покрытой пожелтевшей травой, мы увидели двух страусов с целым выводком страусят и бросились к ним. Птенцы моментально прижались к земле, а взрослые страусы пустились наутек.
Четверть часа мы разыскивали выводок, и, хотя нам казалось, что мы довольно точно заметили место, где спрятались страусята, они как сквозь землю провалились.
Прекратив поиски, мы направились к машине, и тут один из проводников споткнулся о страусенка. Тот вскочил и с невероятной скоростью помчался по равнине.
А тем временем страусиха вернулась обратно и стала исполнять какой-то очень странный танец. Она подбегала к нам, падала, словно ее ранили, снова поднималась и делала вид, что пытается убежать. Одним словом, она всеми силами старалась отвлечь наше внимание от страусят.
Мы знали, что, если хоть на миг потеряем страусенка из виду, он тут же прижмется к земле и больше мы его не найдем. Поэтому наши помощники не спускали с него глаз и бежали за ним со всех ног. Но бегать за страусом — не такое уж удовольствие, и бедняги были страшно сконфужены, ибо никак не могли поймать одного несчастного птенца.
В конце концов страусенок устал и прижался к земле, только тогда его и удалось поймать. Жерэн держал ружье наготове на тот случай, если страусиха вдруг перешла бы в наступление. Страус бьет ногой не слабее, чем лошадь, и при этом не назад, а вперед; поэтому не в пример лошади он всегда попадает в цель.
Но взрослые страусы по-прежнему держались в отдалении, хотя страусенка мы уже положили в кузов машины. Говорят, что страусы умеют считать лишь до трех, и они могли просто не заметить, что в их выводке не хватает одного птенца. Во всяком случае я решил подарить пойманного страусенка парижскому зоопарку.
Животный мир этих плоских равнин, окружающих озеро Иру, отличается удивительным богатством и разнообразием. Здесь обитает свыше двадцати различных видов антилоп и газелей и около полусотни видов крупных птиц. Мы снимали их с помощью телеобъективов и кинокамер, управляемых на расстоянии.
Больше всего нас заинтересовали рябки. К стыду своему, должен признаться, что интерес этот был весьма прозаическим. Эта птица не отличается ни своеобразием, ни красотой. Зато она необыкновенно вкусная, а когда твое ежедневное меню в течение недели состоит из одного и того же, то поневоле становишься немного привередливым.
Когда мы стреляем, наши помощники довольны; когда мы снимаем, они ворчат.
Только что мы подстрелили водяного козла. Каждый раз, когда нам приходится убивать, мы испытываем угрызения совести: гораздо интереснее запечатлеть жизнь животного на пленке, чем прикончить его. Но все чаще и чаще мы смотрим даже на самую красивую антилопу только с кулинарной точки зрения. Что делать, мы должны наполнить двести голодных желудков, а для этого нужно немало мяса.
Внезапно мы замечаем стадо обезьян. Они похожи на расшалившихся школьников и служат прекрасным объектом для съемки. Некоторые из них настолько осмелели, что подходят к нам совсем близко. Правда, более благоразумные держатся на некотором расстоянии и время от времени призывают своих товарищей соблюдать осторожность. Самки смотрят на нас только издали.
Другое дело антилопы: едва они почуяли нас, как тут же обратились в бегство. Нас всегда удивляло, что стоит нам подстрелить какое-нибудь животное и освежевать его, как тотчас же со всех сторон слетаются сотни коршунов, хотя еще за минуту перед тем в небе не было ни одной из этих зловещих птиц. Некоторые объясняют это тем, что коршуны летают очень высоко и мы их не видим. Зато они благодаря своему невероятно острому зрению видят все и, как только мы убиваем добычу, тут же снижаются, созывая при этом своих приятелей, которые летают в радиусе десяти — пятнадцати километров.
Одно из немногих охотничьих правил, неукоснительно соблюдаемых всеми охотниками, и черными, и белыми, гласит, что ни в коем случае нельзя убивать коршунов, этих великих мусорщиков природы, очищающих землю от падали.
Один из носильщиков подарил мне однажды дикобраза. Правда, он предупредил меня, что с дикобразом шутки плохи, так как своими иглами он стреляет, как стрелами. Я не поверил и вскоре поплатился за это: дикобраз внезапно попятился и вонзил иглы мне в ногу.