— Зоологи! — фыркнул Жерэн. — Что они понимают в слонах!
Менее чем за час мы договорились об организации сафари. Три больших автомобиля с ведущими задними и передними осями и лебедками доставят людей и снаряжение до того места, куда можно будет проехать на колесах. А дальше мы отправимся пешком.
— С десяток проводников-следопытов и несколько носильщиков мы найдем в Форт-Аршамбо, — сказал Жерэн. — А остальных наберем в окрестных деревнях. Нам понадобится не менее двухсот человек. Но это будет самое грандиозное сафари, когда-либо организованное в Экваториальной Африке.
А тем временем я отправился в первобытные леса Центрального Конго к своим друзьям пигмеям. Пока я был в Конго, Жерэн, как мы и договорились, готовил сафари.
Через три месяца я снова приземлился на аэродроме Форт-Аршамбо, а через три часа прилетел мой друг и помощник, швед Олле Карапи. У Жерэна все было готово, и начало сафари мы назначили на следующий день.
Во дворе дома, где жил Жерэн, стояли в ряд три больших вездехода. Высокие, стройные юноши грузили в них багаж, продовольствие и снаряжение.
Наши проводники получили небольшой аванс, чтобы они могли сделать кое-какие покупки перед отъездом. Все они уже превратились в горожан и давным-давно разучились ходить по пересеченной местности босиком. Они считали, что за время сафари каждому из них придется истоптать не менее двух пар тяжелых ботинок на толстой подошве.
Многоопытный Жерэн моментально забраковал кожаную обувь, которую надели мы с Карапи.
— Когда мы пойдем через болота, кожа быстро размокнет, станет мягкой, как масло, и тяжелой, как свинец, — сказал он. — Потом она высохнет на солнце и затвердеет, а через неделю ботинки придется выбросить. Купите лучше тяжелые резиновые сапоги с парусиновыми голенищами. Они быстро просыхают на солнце, а для надежности возле подошвы мы делаем несколько небольших дырок и вода, попав в сапог, тут же вытекает.
Кроме обычного походного снаряжения, такого, как палатки, походные аптечки и огнестрельное оружие, мы взяли немалое количество бутылок в изящных плетеных футлярах. Эти сосуды чем-то напоминали бутыли с серной кислотой, но в них была не серная кислота, а португальское густое красное вино набао.
— В тропиках лучше пить португальское красное вино, чем французское, — сказал Жерэн с видом знатока, — а руководителем сафари пусть уж лучше будет француз! Кроме того, — продолжал Жерэн, — вино прекрасно дезинфицирует речную воду.
Я кивнул головой в знак согласия, но про себя подумал, что у нас хватит вина, чтобы продезинфицировать всю Убанги от истоков до устья.
К полудню все было готово, не хватало только половины наших носильщиков и проводников.
— Вероятно, они повествуют своим родным, друзьям и знакомым о тех великих подвигах, которые мы совершим в самое ближайшее время. Но вы не беспокойтесь, часам к трем они все соберутся здесь, — сказал флегматично Жерэн и пошел спать.
Все дышало миром и покоем в этот полуденный час. Даже куры вдруг замолкли, потому что началась сиеста.
Бродячий парикмахер, обслуживающий обитателей Форт-Аршамбо, устроил парикмахерскую в тени гигантской сейбы. Впрочем, тень здесь была неважная, так как в засушливый период это дерево теряет всю свою листву, а изредка с него падают и довольно тяжелые капоковые бомбы. При ударе о землю эти бомбы издают звук, похожий на взрыв, и во все стороны летят облака пуха.
Сама парикмахерская тоже была неважная. Зеркала здесь и в помине не было, так как никого не стригут ни на прямой, ни на косой пробор. Контролировать действия мастера тоже не надо, так как стрижет он не на страх, а на совесть, и пробор обычно бывает шириной от уха до уха.
Кресла не было, и клиентов сажали на один из корней, извивающихся над поверхностью земли.
Когда я приблизился к парикмахерской, мастер и клиент, охваченные ужасом, бросились наутек. Однако испугались они не меня, а игуаны длиной около метра. Ящерица спускалась по стволу дерева, и, хотя она совершенно безопасна, местные жители боятся ее как огня.
Игуана исчезла в норе под деревом, а парикмахер снова взялся за своего клиента. Их длинные белые плащи говорили о том, что оба они мусульмане.
Обычно спор о том, сколько надо платить за работу, продолжается и час, и два, и три. Но сегодня никто не торговался.
Ниму уверенно сел на один из извивов корня и велел побрить себя. «С мылом», — добавил он многозначительно. Правда, голос у него немного дрожал, когда он объявил о своих притязаниях на бритье по классу «люкс».
— Бритье с мылом! — громко повторил парикмахер, чтобы польстить клиенту и одновременно убедиться в том, что он не ослышался.
Обычное бритье стоит от пяти до десяти франков, в зависимости от того, у кого сегодня больше времени и выдержки — у парикмахера или у клиента. Но бритье с мылом заказывают только перед свадьбой или каким-нибудь другим торжественным событием. Поэтому, когда клиент бреется по классу «люкс», он никогда не торгуется.
Ниму устроился поудобнее. Парикмахер достал кусок мыла, положил его на камень и начал подчеркнуто театральными движениями точить бритву о кожу своего запястья, как раз над пульсом. Одно неверное движение — и тотчас же из-под бритвы брызнет фонтаном кровь.
Двое парней, сплошь покрытые белой пылью, остановились возле дерева и стали благоговейно смотреть на Ниму.
А Ниму безмерно наслаждался своим мгновенным возвышением над простыми смертными. Он чувствовал, как персона его постепенно обретает значение и вес в обществе, и думал о том, что никогда еще деньги не доставляли ему столько радости.
Парикмахер действовал бритвой, как мечом. В мгновение ока щека и подбородок клиента освободились от покрывавшего их редкого пушка; как правило, у африканцев бывает довольно редкая растительность на лице.
Но это было только начало! А потом наш брадобрей стал демонстрировать подлинные чудеса парикмахерского искусства. Искусство — это, конечно, прекрасно, но, когда речь идет о голове, оно, по-видимому, принимает несколько гипертрофированные формы. Сначала волосы смачивают водой, а потом, поскольку клиента обслуживают по классу «люкс», в них втирают мыло, настоящее мыло, которое благоухает так сладостно, что клиента-африканца даже могут принять за белого. И снова лезвие бритвы драматически скользит по запястью, и снова на землю падают волосы. А бритва издает такой звук, словно чистят еще не созревшую грушу. Сначала возникает широкая полоса на макушке, а потом — одна за другой узенькие полоски, спускающиеся к вискам (так подстригают газоны в парках и скверах).
Парикмахер не оставляет ни единого волоска. Это, пожалуй, уже не бритье, а почти скальпирование. Голова клиента постепенно становится гладкой, как яйцо.