Выскочив из подъезда, он сумел ухватить взглядом в сгустившихся сумерках рыжую голову, мелькнувшую за прутьями высокой ограды, окаймлявшей территорию детского комбината.
Любка бежала через двор на улицу. А когда Бородин выбежал вслед за ней на тротуар, Любка уже неслась меж домами по другую сторону улицы Каляева.
Бородин еще поднажал. Расстояние между ними заметно сокращалось. Любка понеслась было прямиком к стоявшему поодаль школьному зданию, однако, немного не добежав до него, круто повернула вправо, опять на улицу Каляева.
Выскочив на тротуар, она пронзительно завопила:
— Помогите! Грабят!
Бородин был в штатском, и это осложнило его положение. Какие-то двое подвыпивших мужиков попытались его остановить, но ему удалось проскочить мимо них.
А чертовка продолжала орать благим матом, она неслась по тротуару к самым людным местам. Прохожие испуганно шарахались от Бородина и что-то кричали ему в спину.
Наконец он настиг девчонку и ухватил за ворот куртки. Любка пронзительно визжала и извивалась у него в руках. Вокруг них стала собираться толпа. Кто-то предлагал вызвать милицию.
— Я — сотрудник милиции! — крикнул он зевакам.
— Врет! — заверещала Любка. — Он куртку хотел снять! — и тут, изловчившись, она вонзила в ладонь Бородина острые, как у хищного зверька, зубы.
Воспользовавшись замешательством сыщика, у которого от боли потемнело в глазах, она вьюном вывернулась из его рук и опять задала стрекоча.
На этот раз он ухватил ее крепче. Но эта рыжая зверюшка села на тротуар, обхватила обеими руками его ногу и впилась зубами ему в бедро. Бородин непроизвольно ухватился рукой за укушенное место, а Любка принялась рвать зубами его ладонь. К счастью, ребро правой ладони было у Бородина мозолистым и твердым, как панцирь черепахи, и оказалось Любке не по зубам.
А тут подоспел на машине и Андрейчиков. Вдвоем кое-как впихнули продолжавшую вопить и извиваться Любку на заднее сиденье «Жигулей», а как только дверца захлопнулась, Любка тут же притихла. Всю дорогу до милиции она, не отрываясь, смотрела в окно, на проносившиеся мимо дома и прохожих.
«Чего доброго, еще и шрамы останутся, будет память на всю жизнь», — сердито размышлял Бородин, сидя рядом с Любкой и прижимая носовой платок к ноющей ладони.
И словно угадав его мысли, Любка вдруг повернулась к сыщику лицом, взглянула участливо в глаза и спросила:
— Тебе очень больно?
12
Дмитрий Ежов, когда его задержали и доставили в милицию, сразу же потребовал адвоката. В противном случае он отказывался что-либо говорить.
Это был жилистый крепыш двадцати восьми лет с темно-голубыми холодными глазами и перебитым носом на круглом лице.
Пока дожидались адвоката, Бородин показал Дмитрию его фотокарточку:
— Узнаешь молодца?
Ежов поглядел и удивился:
— Где взяли?
— Так признаешь себя или нет?
Ежов с напускным безразличием пожал плечами.
— Ну моя икона. И что с этого?
— Значит, мы не ошиблись, — удовлетворенно заключил Бородин.
Глаза Ежова угрожающе сузились.
— Это кто ж вам на меня показал?
Бородин приблизил свои глаза к глазам Ежова.