– Есть хочу-у-у… – мычит.
– Ты – человек святой, – говорит Мефодий, – благословил бы ты его, Глеб, может просветил бы Господь его разум.
– Не греши отец. Какой я святой! Как иерей, однако, благословлю.
Отец Глеб благословляет Даниила.
С испугом смотрит идиот на священника и бессловесно мычит:
– М… м… м…
Тяжело носит по горнице живот свой попадья; готовит на столе закуску.
– Сегодня у нас Глафира Ивановна именинница. Гостей ждем, – объясняет Мефодий.
– Двадцать шестого апреля радуется ангел святой праведницы Глафиры девы. А я запамятовал.
– Ты уж перед трапезой молебен отслужи.
– Ладно.
Собираются гости.
Первым приходит заседатель с женой. У заседателя глаза навыкате, руки отмороженные, красные, как лапы гусиные. И говорит он, как гусь гогочет:
– Го-го-го… Государь мой… Го-го-го… Государь мой.
Треплет Мефодия по животу и смеется:
– Го-го-го.
Жена у него – белокурая жеманница.
– Отец Глеб, благословите, – говорит она, – благословите меня на приятное существование.
В горнице сдержанный по-праздничному говор.
Выплывают две дочки отца Мефодия – Тата и Ната; здороваясь, протягивают руку дощечкой и опускают глазки.
Отец Глеб начинает молебен.
– Слава святей, и единосущней, и нераздельней Троице…
Произносит молитвы отец Глеб как-то не по-православному. Что-то в нем загорается иное, сектантское. Но нельзя его слушать без волнения.
Потом звучит псалом:
– Исповедуйтеся Господеви, яко благ, яко в век милость его…
Все подпевают, не смущаясь разноголосицей. Отец Глеб возглашает, обернувшись к предстоящим:
– Благословение Господне на вас…
Пахнет жареным гусем, – и все спешат к столу.
Вот и доктор, вот и Сермягин, Валентин Александрович.
С ними почтительны: