– Я согласна говорить вам «ты» только при одном условии. Вы позволите мне называть вас Генрихом.
– Никогда, – сказал Клозе.
– Вам не нравится это имя?
– Я себя с ним не отождествляю, – сказал Клозе. – Меня называют Генрихом только в кругу семьи, поэтому я стараюсь проводить в Баварии как можно меньше времени.
– А как вас называют ваши друзья?
– У меня нет друзей.
– Почему?
– Я слишком мрачен и нелюдим, – сказал Клозе. – К тому же я циник, матерщинник, пофигист и отличный пилот, за что меня никто не любит.
– Вы думаете, что вам завидуют?
– Сразу видно следователя. Вы задаете слишком много вопросов.
– Работа такая, – согласилась Изабелла. – А работа накладывает на человека определенный отпечаток. Я задаю много вопросов, а вы гоняете по коридорам на кресле-каталке и пугаете медсестер.
– Я не очень люблю медсестер. Они видели меня в таком виде, в каком я сам себя не видел.
– Вы должны быть им благодарны за то, что они для вас делают.
– Быть благодарным человеку не совсем то же самое, что испытывать по отношению к нему дружескую симпатию, – сказал Клозе.
– Поэтому у вас и нет друзей, – сказал Изабелла. – Но разве вы не считаете полковника Моргана своим другом?
– У нас с полковником гораздо более сложные взаимоотношения.
– И как бы вы охарактеризовали эти сложные взаимоотношения?
– Мы – двое психически нездоровых людей с очень похожими симптомами болезни, – сказал Клозе.
– А если серьезно, Генрих?
Клозе поморщился, как будто прожевал целый лимон.
– Я не могу быть серьезным слишком долго.
– Разве вы не были серьезным тогда, когда пришли ко мне просить, чтобы я встретилась с полковником Морганом, тогда еще майором?
– Тогда – был. Но последствия моей тогдашней серьезности мучили меня еще целую неделю.
– Генрих, – сказала Изабелла.
– Нет! – взмолился Клозе.
– Генрих.
– Лучше иголки под ногти.
– Вы не представляете, о чем просите, Генрих.
– А вам уже доводилось использовать этот метод на практике?
– Пусть это останется моей маленькой тайной, Генрих.