— Ты имеешь в виду свадьбу?
— Нет, вообще все.
— Почему?
Какое-то время стоит тишина, потом ее нарушает маленький тучный скрипач в национальном костюме. Тронув струны указательным пальцем, он доверительно склоняется ко мне:
— Что прикажете, шеф?
— Ничего.
— Ничего?
Он с недоумением оглядывает нас. Я кладу на стол десятку. Пухлая рука жадно сгребает ее.
— Покорно благодарю, шеф.
И скрипка протяжно зарыдала «О любовь…». Запустить бы в него бутылкой!
— Я считала тебя нормальным человеком. Думала, мы поженимся, обзаведемся детьми, и вообще.
— Господи, ну и мечты у тебя!
— Я просто хотела закончить свою работу.
— Закончишь ее, и все будет в порядке.
— Нет, не кончу. Вчера я не сдала квалификационного экзамена.
— Это дело поправимое.
— Знаешь, что мне сказал профессор?
— Да пропади он пропадом, твой профессор.
— Он сказал, что для директорских дамочек наука — вещь совершенно излишняя.
— Можно прожить и без «еров».
— Только не с преуспевающим молодым мужем.
— Ну, ты скажешь.
— Я ненавижу твою типографию. Смертельно ненавижу.
Жофи выпила больше, чем следовало бы. Я опасаюсь, как бы она не начала бить посуду. Она всегда делает это тихо и весьма пристойно. Сожмет рюмку в кулаке — и между пальцев сыплются осколки. Никакого шума, никакого звона. Все нормально, просто лопнул бокал.
Скрипач плавно пританцовывает у нашего столика. «О любовь…» В конце концов, я же заплатил ему.
— Пошли домой, — говорю я.
— Так рано, коллега?
Голос Адама Кошляка. Кошляк стоит за моим стулом и держит под руку жену.
— Разрешите?
Не дожидаясь ответа, он усаживает жену на свободный стул; жена растерянно смеется.