Свет в джунглях: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Швейцер — моя мука, — вздыхал Эжен Мюнх, — он потомок многих поколений церковных органистов и, вероятно, поэтому у него «дурная наследственность».

А ученик с «дурной наследственностью» не понимал, чего от него требует учитель. Ему надоели бесконечные упражнения для тренировки пальцев, и он со злостью колотил по клавишам, без конца играя одну и ту же «Песенку без слов».

— Альберт, — не выдержал как-то Мюнх, — ты не ценишь возможности играть чудесную музыку. Ты испортил и эту песенку. Если у тебя нет ни капли чувства, мне нечего тебе дать.

— Ой, — вырвалось у Альберта, — я одного только и хочу — доказать вам, что я обладаю чувством! Слушайте же!

Учитель слушал игру взбунтовавшегося ученика и не верил своим ушам. Альберт играл одну из песен Мендельсона, и играл так, что Мюнху вспомнилось самое лучшее, самое проникновенное исполнение этой вещи. Потрясенный услышанным, он не потребовал никакого объяснения. Ему стало вдруг стыдно за то, что он не сумел понять своего постоянно замкнутого ученика.

Он неловко поднялся, подошел к Альберту и крепко ударил мальчика по плечу, а, затем молча сел за рояль и заиграл... «Песенку без слов», ту самую, над которой так долго бился его ученик. Играл Мюнх с воодушевлением, как бы отвечая на музыкальный призыв к доверию.

Это событие явилось началом большой дружбы учителя и ученика. Оно же оказалось началом славного артистического пути Альберта Швейцера, который стал одним из лучших исполнителей-органистов своего времени.

«В гимназии, — пишет Альберт Швейцер в автобиографической книге „Из моей жизни и мыслей“, — я интересовался, главным образом, историей и естественными науками. В языках и математике я должен был напрягаться, чтобы достичь какого-то успеха. Со временем, однако, мне понравилось справляться с трудностями и усваивать то, к чему у меня не было особых способностей. В более старших классах меня относили уже к хорошим, но все-таки не к самым лучшим ученикам. Первым я обычно был, если мне не изменяет память, в сочинениях».

Так, в столкновениях с трудностями и преодолении их, происходит становление характера будущего ученого. Мало-помалу исчезает чувство скованности. Подросток становится разговорчивее, больше общается со своими родственниками. Начинается, как метко заметил дядя Людвиг, «эра бесконечного множества вопросов».

Шестнадцатилетний подросток ввязывается в любой спор, пользуется первым подходящим случаем, чтобы затеять дискуссию.

— Альберт, не спорь со взрослыми, как с равными тебе, — предостерегает мальчика тетка. — Сдержи себя!

Но теткины увещевания не помогали. Альберт, правда, принимал решение молчать, но едва только он слышал суждения или мнения, которые казались ему неверными, как тотчас же, забыв о предосторожности, вмешивался в разговор.

Беда была в том, что никто из окружающих не принимал всерьез вопросов неутомимого вопрошателя. Взрослые обычно отделывались шуткой или ссылались на недостаток времени. Однако, несмотря на это, Альберт не уставал задавать все новые и новые вопросы.

Он очень обрадовался, когда нашел себе союзника... в древнегреческом философе Платоне. Как-то, сидя на уроке, который вел директор гимназии Вильгельм Дееке, Альберт услышал о том, что великий философ рекомендовал своим ученикам без устали донимать его вопросами.

«Вот это учитель! — с восхищением подумал Альберт. — Я непременно воспользуюсь его советом».

И подросток спрашивал, спрашивал, спрашивал. Особенно доставалось от Альберта дяде Людвигу. Ему Альберт отдавал предпочтение в спорах на политические темы. Когда племянник брал по вечерам местную «Новую мюльхаузенскую газету» или солидную «Страсбургер Пост», дядя Людвиг спешил спастись бегством. Если этот маневр не удавался, он оказывался втянутым в горячий спор о законах против социалистов и отставке Бисмарка, о последней речи Эйгена Рихтера[1] в рейхстаге или о балканских войнах и колониальной политике. Все эти вопросы постоянно обсуждались в темной комнатушке Альберта, и, пожалуй, именно тогда в спорах о немецкой колониальной политике у юноши возникло сомнение: нужно ли, справедливо ли завоевание черного континента? Герои колониальных войн, выступавшие против беспомощных туземцев с канонерками и современным оружием, не вызывали у Альберта ни малейшей симпатии. По тогдашним временам подобные взгляды, мягко говоря, были немодными. Альберт рисковал потерять репутацию «доброго подданного кайзера Вильгельма», но этот риск не пугал юношу. Он горячо отстаивал свои убеждения, потому что считал их справедливыми.

Приближались выпускные экзамены. Светлыми июньскими вечерами, когда под окнами Альберта, мимо кирхи святой Марии, проплывали, потупив взор, молодые мюльхаузенки, когда в комнату врывались манящие запахи цветущих деревьев, как трудно было усидеть над учебниками! Готовясь к сочинению по истории, Альберт перечитывал десятки книг. Времени, как обычно бывает перед экзаменом, не хватало.

И вот настало 18 июня 1893 года. В большом, торжественно украшенном зале восседали члены высшего гимназического совета. Возглавлял комиссию специально приехавший из Страсбурга советник Альбрехт. Он внимательно слушал ответ гимназиста Швейцера по истории и предложил отметить его высшей оценкой «очень хорошо». «Очень хорошо» получил Альберт и за сочинение по истории на тему «Методы колонизации в античном мире». Зато по остальным предметам, кроме физики, которую Альберт любил и знал основательно, оценки были только удовлетворительными. Даже сочинение по-немецкому, любимый конек юноши, на этот раз оказалось не совсем удачным.

Педагоги сокрушенно качают головами, но Альберт не видит причины огорчаться. В его мыслях гимназия — уже прошлое. Впереди — изучение музыки и философии. Впереди — целый мир!

Глава III.

Начало трудного пути

  По торцам мостовой тарахтела тележка зеленщика. Вдоль набережной Сены бесцельно брели влюбленные. Шуршали под ногами опавшие листья. Элегантно одетый молодой человек с прической в манере модного философа Фридриха Ницше машинально ворошил листья тростью и восторженно глядел на веселый город. Париж прекрасен. Даже новая достопримечательность города — железная башня месье Эйфеля, чей шпиль вознесся в небо выше башен Нотр-Дам, — не портит его облика.

Альберт ликовал. Исполнилось одно из его заветных желаний: он был гостем Парижа. Помогли ему в этом братья отца, проживавшие в Париже: Огюст, финансист, и Шарль, преподаватель Сорбонны[2]. Впервые в своей жизни будущий студент-философ совершил настоящее большое путешествие. Неудивительно, что впечатления переполняли его, но самым ярким, самым незабываемым событием оказалась встреча с известным французским композитором Шарлем Видором[3].

С чувством благоговения и, пожалуй, страха шел Альберт к знаменитому Видору. Вот и дверь с табличкой «Шарль Мари Видор». Альберт решительно постучал и тотчас же услышал отрывистое:

— Войдите!

Встречал его сам Видор. Альберт сразу узнал знаменитого музыканта, лицо которого было знакомо ему по фотопортретам.

— Мне говорили о вас, мой молодой коллега, — чуть усмехаясь, произнес композитор и тут же с места в карьер атаковал юношу: — Что вы мне хотите сыграть?

Альберт, ошеломленный таким оборотом дела, еле выдавил из себя:

— Баха, разумеется...

— Хорошо, идемте.

[1] Рихтер Эйген (1838 — 1936) — немецкий политический деятель.

[2] Швейцер Шарль — дед широко известного современного французского писателя и философа Жана-Поля Сартра.

[3] Видор Шарль Мари (1845 — 1937), французский композитор, органист и педагог. Блестящий виртуоз-исполнитель. Видор вновь ввел орган в число концертных инструментов. Автор пяти симфоний для оркестра, опер «Нерто», «Метр Амброс», балета «Корригана», пантомимы «Жанна д'Арк» и ряда трудов по теории музыки.