Сталинский проконсул Лазарь Каганович на Украине. Апогей советской украинизации (1925–1928): читать начало книги онлайн

Сергей Александрович Ефремов (1876–1939) — украинский, советский учёный, критик и литературовед, историк литературы, академик, публицист. Фотография из личного дела студента Университета св. Владимира — Сергея Ефремова

Насчет украинизации госаппарата высказал свое мнение и Д. З. Лебедь в письме Кагановичу 5 июня 1925 г. Автор «теории борьбы двух культур» указывал, что украинизация низового аппарата «далеко не полная, не одинакова во всех округах и районах, а главное, качественно весьма плохая», и предлагал: «рядом с проведением украинизации в центре необходимо неослабное внимание уделить также окончанию украинизации в низовом аппарате». Кроме того, он признавал, что «мы натолкнемся на громадную косность и бюрократизм, когда начнем проводить украинизацию. То, что Вы уже начали проводить украинизацию, в этом меня убеждает первое заседание комиссии по украинизации. Все-таки надо иметь в виду, что сопротивление со стороны аппаратов центральных ведомств будет оказано основательное». Лебедь предлагал даже «по проверке выделить несколько наиболее злостных случаев бюрократизма, волокиты, сопротивления и использовать для специального какого-нибудь судебного или иного процесса, чтобы тем самым взять тон в деле украинизации». Наконец, он предлагал «обратить внимание на внешность наших городов», т. е. «на такие мелочи, как всякие объявления, таблицы, вывески, указатели в ведомствах и учреждениях и в частных организациях», дабы создатель общественную атмосферу вокруг дела украинизации[306].

Кстати, об упоминаемых Лебедем «мелочах» высказался и С. А. Ефремов. 10 июня он писал о дошедших до него сведениях о новых украинизационных мероприятиях — декрете о вывесках: «Сколько издевательств было о Коновальце, а теперь и сами тем же закончили. <…> Удивительно, чем интересуются эти пролетарии!»[307]

И. В. Майстренко, по роду службы вынужденный заниматься практическим проведением украинизации, отмечал «русифицированность» Харькова, Донбасса, Днепропетровска, Одессы и их упорное нежелание украинизироваться. «Харьковская улица все еще говорила на русском языке», — писал Майстренко. Показательно, что хотя сын мемуариста учился в Донбассе в украинской школе, но «на улице и дома говорил на русском языке»[308]. Майстренко признавал, что «вообще общественно-политическая жизнь в столице УССР было национально русская. Украинство было островком, который однако быстро рос. Украинским студенчеством пополнялись вузы. <…> Украинизация харьковских вузов и школ увеличивала в столице кадры украинской интеллигенции. На заводы также приходила из села молодежь, которая училась в украинской школе, хотя новые заводы тогда еще не строились»[309]. В то же время «старинные украинские города быстро дерусифицировались». В качестве примера Майстренко приводил Полтаву, где к концу 1920-х гг. «на улицах господствовал украинский язык»[310].

§ 3. Украинизация в свете русско-украинских взаимоотношений

Активные действия в области украинизации нового главы КП(б)У широко обсуждали и в республике, и в центре. Вопрос о масштабах проводимых изменений закономерно возникал у русской общественности. Украинские историки признают, что в этот период русско-украинские взаимоотношения в республике, особенно в восточных регионах, приобрели признаки конфронтации. Русские не имели статуса национального меньшинства, что, с одной стороны, «повышало общественный статус этноса, приравнивая его к украинцам», с другой, расширение и углубление украинизации не удовлетворяли «ту часть русского общества, которая была встревожена „насильственной украинизацией“»[311]. Действительно, несмотря на то, что в постановлении 1923 г. «О мерах обеспечения равноправия языков и о помощи развитию украинского языка» русский язык был назван средством взаимоотношений «с самым большим национальным меньшинством на Украине и с народами всего Союза, в частности, с русским народом»[312], тем не менее причислять русских к нацменьшинствам власти не торопились: «отношение к проблемам русских было разным и на местах (где на приглашение принять участие во всеукраинском совещании нацменработников ответили: „У нас нацменьшинств нет“), и в высших правительственных кругах (где русских меньшинством не считали)»[313].

Ситуация для властей осложнялась тем, что русские составляли большинство населения крупных городов, к тому же пролетариат Советской Украины был русским (или по крайней мере русскоязычным). Активные усилия украинизаторов вызывали недовольство в русской рабочей среде. Были случаи, когда рабочие срывали объявления только потому, что они были написаны по-украински. Имели место случаи, когда составленные на украинском языке коллективные договоры забрасывались грязью[314]. Шахтеры Артемовского округа признавали, что «у них на шахтах „по-украински говорят только в шутку, а если говорят о чем-то серьезном, то только по-русски“»[315]. Рабочие юго-восточных промышленных областей УССР к необходимости изучения украинского языка относились явно негативно. Даже те из них, кто немного владели украинским, не пользовались им. «Некоторые товарищи знают много украинских слов и фраз, но „стесняются“ начать говорить, — сообщалось в одной из пропагандистских брошюр Днепропетровской окружной комсомольской организации. — Такое стеснение беспочвенно и достаточно наивно, ибо зазорно теперь совсем не знать украинского языка»[316]. Судя по сохранившимся в архиве «данным по обследованию национального состава рабочих и служащих Украины на май 1926 г.», украинцы предпочитали выписывать газеты и журналы на русском языке (78,9 % против 20,5 % украинских изданий), а среди русских эта цифра достигала 96,1 % (на украинском — только 3,2 %)[317]. Между тем для украинского руководства оставался нерешенным вопрос, каким образом осуществить «смычку» русского пролетариата с украинским крестьянством. По данным переписи, произведенной ВУСПС в апреле 1926 г., национальный состав украинского пролетариата (за исключением безработных и батрачества) был следующим: украинцев — 49,9 %; русских — 31,6 %; евреев — 12,8 %; прочих — 5,7 %[318]. Что касается разговорного языка рабочих и служащих, то здесь картина имела существенные отличия от полученных данных по национальному составу: на украинском языке говорили — 33,2 %; русском — 66,0 %; еврейском — 7,5 %; прочих — 3,1 %[319]. Среди грамотных рабочих на украинском языке читали 40,2 %; русском — 91,2 %; еврейском — 7,1 %; прочих — 6,2 %[320].

И. В. Майстренко, вспоминая о своей жизни в Харькове 1920-х годов, давал следующую характеристику семьи своей жены: «Это была русифицированная украинская семья, как почти весь харьковский рабочий класс, но с определенными „малороссийскими“ традициями: мой тесть охотно посещал украинские театры (только украинские) во время их спектаклей в Харькове (театр Кропивницкого и другие). Семья была певучая, и тесть с братьями хорошо исполняли украинские песни. Но язык в хате был русским»[321]. По словам Майстренко, его тесть «аккуратно читал газету „Харьковский пролетарий“, которая вскоре была украинизована и стала называться „Соцiялiстична Харькiвщина“. Поскольку русской газеты в Харькове не было, мой тесть вынужден был (со скрежетом зубовным) читать украинскую газету. Но не из-за какого-то отвращения к украинскому, а по техническим причинам: украинская транскрипция была ему незнакома, да и к „мужицкому“ языку было легкое пренебрежение. Кроме того, немало литературных слов и выражений были ему незнакомы, хотя сам он происходил из уездного городка Валки на Харьковщине. Однако к украинской газете мой тесть быстро привык…»[322] В то же время его жена Зина «хотя и зачитывалась украинской литературой (ее излюбленным писателем был Хвылевой), однако говорить по-украински так и не стала. Украинская флегматичность и неповоротливость так и затормозили ее полную украинизацию, которую она в политическом плане целиком принимала. Когда она пошла работать на село как врач, то письма мне писала по-русски, а я ей отвечал по-украински…»[323]

Все чаще стали раздаваться голоса о том, что пролетариат на Украине по этническому происхождению является украинским, однако подвергшимся русификации царского правительства. Так, в 1925 г. свое мнение по поводу национального вопроса на Украине высказал В. П. Затонский, назначенный в декабре 1924 г. секретарем ЦК КП(б)У. Он отмечал, что на Украине пролетариат («хотя и вышедший из украинского села в город»), «поддался влиянию русской культуры», что было «здоровой тягой к единству рабочего движения». При этом, когда «на севере победила революция, а на Украине Петлюра», в пролетарских районах «самый украинский язык считался контрреволюционным». Однако сейчас, подчеркивал Затонский, «было бы величайшей нелепостью предполагать, что национальный вопрос на Украине может быть окончательно разрешен при условии, если пролетариат и крестьянство будут и впредь национально обособлены». В данной ситуации, по Затонскому, «лучшим выходом была бы украинизация пролетариата» (потому что «русификация крестьянства вещь немыслимая, а поэтому вредная»), однако насильно украинизировать рабочих нельзя, «можно лишь помогать естественному ходу вещей». Таким образом, по его мнению, необходимо, «не входя в столкновения с непосредственным желанием масс», делать все, чтобы рабочие не забывали «своей украинской речи», украинизировать школы для детей рабочих[324].

Одним из главных сторонников украинизации пролетариата был нарком просвещения А. Я. Шумский. На апрельском пленуме ЦК КП(б)У 1925 г. Александр Яковлевич, делая доклад «Об украинизации», отметил «уклон в сторону украинизации главным образом советского аппарата, соприкасающегося с селом, и низового сельского просвещения, оставляя почти незатронутыми украинизацией партийную жизнь, партийный аппарат и жизнь рабочих организаций»[325]. «Я считаю, — заявил Шумский, — что пролетариат может быть приобщен к украинской общественно-культурной жизни и может и должен занять в ней руководящую роль…»[326].

Вопрос о пролетариате возник не случайно: признание русских национальным меньшинством в УССР автоматически повлекло бы за собой и необходимость создания национальных территориальных административных образований. По постановлению украинского Совнаркома 1924 г. „О выделении национальных районов и Советов“, подтвержденному решением сессии ВУЦИК VIII созыва „О низовом районировании“[327], обязательный минимум численности жителей, необходимый для создания национальных образований, был определен для национальных районов в 10 тысяч жителей, а для национальных сельсоветов — пятьсот человек. На 1 апреля 1925 г. в УССР были организованы 98 немецких, 15 польских, 19 еврейских, 25 болгарских, 26 греческих, 5 чешских сельсоветов[328]. В течение 1924–1926 гг. появились пять немецких, два болгарских и один польский район[329]. Вопрос о создании русских национальных территориальных образований оставался пока открытым.

В административно-территориальных единицах (районах, округах, губерниях), а также в городах с большинством населения, принадлежащим к национальным меньшинствам, органы власти должны пользоваться языком большинства населения (с сохранением гарантий для других национальностей). По постановлению ВУЦИК и СНК УССР от 1 августа 1923 г. «О мерах обеспечения равноправия языков и о помощи развитию украинского языка» на украинское делопроизводство должны были быть переведены центральные ведомства, а делопроизводство в губернских и окружных органах должно было производиться преимущественно на украинском языке, за исключением тех местностей, где абсолютное или относительное большинство население принадлежит к другой национальности: в таком случае делопроизводство должно вестись на одном из двух наиболее распространенных языков. Районные органы власти должны общаться с высшими органами власти на одном из двух наиболее распространенных языков, а с населением — на том языке, на котором ведется делопроизводство в районе. Все центральные и местные органы на обращения отдельных граждан на языке той или иной национальности должны были отвечать на языке обращения[330]. На родном языке велись преподавание в школах, культурно-просветительная работа, издавались газеты и книги. В 1924 г. существовали 629 школ для немецких, 499 для еврейских, 267 для польских, 43 — для болгарских, 1 — для греческих, 26 — для татарских, 3 — для армянских, 19 — для чешских детей. В 1926/1927 учебном году в УССР работали 354 польские школы, 620 немецких, 369 еврейских, 74 болгарских, 16 чешских, 20 татарских, 2 ассирийских, 7 армянских, 17 молдавских, 15 греческих, 1 шведская[331]. В 1927 г. выпускались 56 журналов и 55 газет на русском[332], 3 журнала и 5 газет на еврейском, 3 журнала и 2 газеты на немецком, 2 журнала и 1 газета на польском, газета на молдавском и болгарском языках[333].

Однако воплощение в жизнь принятых решений шло с трудом. Прежде всего, знание языков чиновниками на местах не соответствовало заявленным нормам. Причем нередко речь шла и о знании украинского языка. Например, проверка аппарата немецких сельсоветов и районов Центральным комитетом национальных меньшинств, проведенная в 1924 г., показала, что служащие госаппарата плохо владели украинским языком. В частности, в докладе инспектора исполнительного комитета М. Билыка «О состоянии немецких меннонитских колоний Херсонского округа от 4 июля 1924 г.» говорилось, что немецкие сельсоветы получают письма от райисполкомов на украинском языке, которого они совсем не понимают, но райисполкомы требовали вести делопроизводство именно на украинском языке[334].

В то же время весьма противоречивым было отношение к проводимой властями политике у некоторых слоев населения. Неоднозначно относились к украинизации евреи. И. В. Майстренко, с одной стороны, называет их в числе противников украинизации: «Во времена Скрыпника украинцы боролись за уменьшение числа русских школ в УССР до процентного количества русского населения. Для этого украинцы отстаивали создание большего количества не только украинских, но и еврейских школ. Наибольшими противниками этого в КП(б)У были бывшие бундовцы, которые отстаивали русские школы для еврейских детей. Делали это они, пожалуй, потому, что не хотели, чтобы евреи замыкались в узком кругу национального меньшинства, а оставались партийными кадрами всесоюзного масштаба»[335]. В то же время тот же Майстренко, преподававший на украинизационных курсах, организованных для служащих учреждений, признавал, что из слушателей «самыми способными и самыми старательными в украинизации были евреи. Увлечения украинизацией в них не было, но и враждебности тоже». Объяснял он это их происхождением — многие были из украинских местечек. В то же время указанная старательность была характерна для беспартийных евреев, а евреи-коммунисты «были менее благосклонны к украинизации и политически льнули к имперской элите». Впрочем, Майстренко не помнил, чтобы на курсах, где он преподавал, были евреи-коммунисты[336].

Как пишет Л. Д. Якубова, разговоры о «принудительной евреизации» стали специфическим признаком коренизации в УССР, «они начались с первых ее шагов и не прекращались до конца 30-х гг., время от времени приобретая громкий общественный резонанс». Республиканские власти связывали нежелание евреев отдавать детей в национальные школы преимущественно с недостатками пропаганды и агитации. Между тем, как пишет украинский историк, сопротивление было вызвано рядом взаимообусловленных факторов. Во-первых, в нем проявлялось нежелание русскоязычного еврейства возвращаться в лоно национальной культуры. Во-вторых, значительное предубеждение в среде еврейства относительно советской школы возникало в результате низкого качества образования и неясных перспектив его продолжения. В-третьих, непримиримую позицию к советской школе заняли сторонники традиционного духовного образования и поборники иврита, которые рассматривали «идишизацию» как насмешку над еврейским духовным и культурным наследием. При этом «аналогичные стереотипы этнокультурного поведения в большей или меньшей степени отмечались во всех этнических общинах», в том числе в среде немцев, поляков, греков[337].

Активизация проведения украинизации с приходом Л. М. Кагановича обострила ситуацию, и весна 1925 г. выдалась бурной. Проблема отношений между «коренной национальностью» и нацменьшинствами привлекла внимание центрального руководства. Вопрос «Об охране прав национальных меньшинств» рассматривался на заседании Политбюро ЦК РКП(б). 16 апреля 1925 г. было принято решение о создании специальной комиссии под председательством М. И. Калинина, в ее состав вошли Ю. Ларин, Ф. Я. Кон, Н. И. Бухарин, Г. И. Бройдо и С. М. Диманштейн. В июне работа комиссии завершилась «ввиду того, что предложения комиссии в основном вошли в резолюцию III съезда советов СССР по советскому строительству». 29–30 апреля в Москве состоялось совещание по вопросам украинской и белорусской работы в Советской России. Инициатором выступил Совет по просвещению нацменьшинств Наркомпроса РСФСР, в совещании участвовали представители Наркомпросов УССР и БССР. Речь шла о неудовлетворительном состоянии украинской и белорусской работы и невнимательном отношении, доходящем иногда «до полного отрицания существования самого вопроса». В принятой резолюции были обозначены основные направления перевода школьного образования на украинский язык преподавания в регионах компактного проживания украинцев. Было решено просить центральные органы «дать местам твердые директивы по украинскому и белорусскому вопросам»[338].

§ 4. Выступление Ю. Ларина

В мае проблема национальных меньшинств активно обсуждалась на III съезде Советов СССР. Инициативу проявил Юрий Ларин (псевдоним известного революционного деятеля Михаила Залмановича Лурье, 1882–1932), член Президиума ВСНХ и Госплана. Признав, что «образование национальных советов уже начато на Украине и в Белоруссии», он заявил также, что «пока это — первые и очень слабые ласточки», что «целые города с десятками тысяч населения другой национальности, чем данная республика, не имеют в местном совете делопроизводства на их языке», что приводит «к отрыву избранных органов от трудящегося населения этих пунктов» и «извращению практической деятельности административных органов»[339].

Ларин отметил «чрезвычайную чувствительность» к участию «русских элементов в управлении и к русскому языку» в национальных и автономных республиках. Между тем, по мнению докладчика, русские, оказавшиеся национальным меньшинством в республиках, имеют право на защиту своих интересов: «…каждое национальное меньшинство любой республики, т. е. русские, поляки и евреи на Украине и в Белоруссии, русские — в Киргизии, украинцы на Кубани, украинцы в Воронежской губернии, белорусы в Гомельской губернии, — вообще каждое национальное меньшинство, населяющее какую-нибудь деревню, город или местечко, словом, какую-нибудь территориальную часть, имеет право выделиться в отдельный территориальный совет с делопроизводством на своем родном языке»[340].

Критике подверглась языковая политика некоторых местных властей. По мнению Ларина, совершенно правильно, «когда в наших национальных республиках требуют, чтобы советские органы умели объясняться на языке данной республики», однако совершенно неправильно, когда «мерами административного преследования этот язык вбивают в рот тем гражданам, которые на нем говорить не умеют, не могут, и которые привыкли говорить на своем родном языке»[341].

Ларин в качестве примера привел события, имевшие место на Украине. В г. Проскурове 3 января 1925 г. было расклеено объявление: «„Во исполнение обязательного постановления проскуровского окружного исполкома предлагается“, — а надо сказать, что в Проскурове население состоит только из евреев и поляков, — и в таком городе Проскурове „предлагается продлить подписку на «Висти» ВУЦИК, сроком на 4 месяца, т. е. С 1 января по 1 мая 1925 г., не позже 13 января 1925 г. в следующем алфавитном порядке: подписчики, фамилии коих начинаются на А, Б, В, — 5 января (смех); подписчики, фамилии коих начинаются от Г до Ж — 7 января; подписчики от З до Л — 8 января; подписчики от М до Р — 9 января“ и т. д. до буквы Я, которая кончается 13 января»[342]. Ларин сообщил, что далее в этом объявлении следовало: «„Лица, несвоевременно продлившие подписку после 13 января сего года“… (что кто-нибудь совсем не подпишется, этого даже в мыслях не допускается) „несвоевременно продлившие подписку после 13 января сего года, будут оштрафованы (смех, аплодисменты) в административном порядке до 300 рублей золотом или подвергнуты аресту до 3 месяцев“ (смех, аплодисменты)»[343].

Докладчик заявил, что подобные объявления типичны «для десятков округов на Украине», причем у него имеются списки этих округов. Например, русские рабочие Донбасса жаловались: «Мы выписываем „Правду“, мы выписываем „Рабочую газету“, а у нас ходят поголовно все дворы с милицией и требуют, чтобы мы выписывали украинские газеты, на украинском языке, которого мы не знаем, на котором дома не говорим и для выписывания которых не имеем средств»[344].

Ларин подчеркивал, что подобных фактов много и он не может привести их все. Тем не менее еще один вопрос он счел нужным затронуть: вопрос обучения детей и выбора языка обучения. «В одном большом и очень важном губернском городе, который недавно претендовал на то, чтобы быть столицей оной республики, при определении количества школ, которые нужно было открыть в данном городе на языке данной республики, с одной стороны, и на русском и еврейском — с другой, сделана была такая штука, — возмущался Ларин. — Взяли не соотношение национальностей данного громадного губернского города, имеющего сотни тысяч жителей, преимущественно евреев и русских, а население всей губернии, имеющей 4 000 000 жителей, и сосчитали, сколько процентов составляет коренное население в данной республике и сколько прочее. И открыли школы в губернском городе для русских, евреев и др. не по тому проценту, который это население составляет в данном городе, а по тому, который они составляют относительно всей губернии. Маленький статистический фокус»[345]. Выступающему с места сразу же задали вопрос: «Это Киев?» Ларин уклонился от ответа: «Я не хочу сказать, что это — Киев. Потому что не хочу обидеть другие города, которые прибегают к такому же способу»[346].

Подобную практику докладчик счел совершенно недопустимой и предлагал устанавливать язык обучения детей в школах «безотносительно к их исповеданию и происхождению, на основе того, каким языком дети пользуются в семье»[347]. Кроме того, «по заявлению родителей должны быть организуемы (или преобразуемы в отношении языка) отдельные школы или отдельные классы национальных меньшинств во всех случаях, когда количество детей для обучения на данном языке составляет не менее одного школьного комплекта». Наконец, «должны быть совершенно уравнены материальное снабжение, бюджетные ассигновки, обеспечение помещением и должным количеством преподавателей и организационное обслуживание (например, созданием пионерских отрядов) всех школ с разными языками преподавания, находящихся в одном городе или в одном местечке, или в одном селении»[348]. Таким образом, по мнению Ларина, можно положить конец «самодурству местных советских деятелей, насильственной евреизации и всем прочим насильственным акциям», поскольку основная задача советской национальной политики — братство и полное равенство.

Украинскую делегацию выступление Ларина возмутило. Первым не выдержал член Президиума и секретарь Всеукраинского ЦИК А. И. Буценко. Он подчеркнул, что на Украине уже организовано около 200 сельсоветов и 6 районов «из национальных меньшинств», причем если для организации района на Украине существует норма в 25–40 тысяч человек, то для национального района «допускается количество жителей в 10 тысяч», а «для организации национальных сельсоветов… в 500 жителей»[349]. В то же время Буценко пришлось признать, что проскуровский факт действительно имел место, но «по распоряжению правительства это постановление… было отменено, и виновные были подвергнуты наказанию»[350]. Головотяпство имеется (по выражению Буценко, «в отдельных случаях») не только на Украине, но и на Кубани, в Воронежской и Курской губерниях (с места раздался шум и возгласы: «Неправда»)[351].

Еще более резкую отповедь попытался дать другой украинский деятель Г. Ф. Гринько: «Но когда т. Ларин ставит вопрос относительно того, что на Украине угнетается русское меньшинство, когда т. Ларин ставит вопрос относительно насильственного впихивания в рот украинского языка тем, кто не желает, то здесь нужно дать т. Ларину отпор»[352]. Горячность Гринько была не случайна: в 1920–1922 гг. он был наркомом просвещения УССР, затем занял пост председателя Киевского губисполкома, а уже в июне 1925 г. стал председателем Госплана УССР и заместителем председателя СНК УССР. Он заявил, что в Москве «нас иногда справедливо упрекают в медленности темпа проведения украинизации». В то же время слышатся «и другие голоса»: «Вы спешите, вы торопитесь, вы угнетаете. Вы подавляете». По мнению Гринько, первые указания идут «от тех политических верхов Советского Союза, которые видят перспективы», вторые — это голоса «русских, великодержавно настроенных интеллигентов, не желающих решать национальный вопрос на Украине»[353].

Обсуждение получилось оживленным, и в заключительном слове «всесоюзный староста» вынужден был обратить на это внимание. Тов. Ларин, подчеркнул М.И. Калинин, «огласил факты только по двум республикам — самым большим: по РСФСР и Украине. Но когда он говорил о РСФСР, он говорил о губерниях, поэтому получилось такое впечатление, как будто все прегрешения происходят только на Украине. Но, мне кажется, когда выступали тт. Буценко и Гринько, они перегнули палку в другую сторону: они считали, что большой опасности с этой стороны нет, и считали себя правыми»[354].

Григорий Фёдорович Гринько (1890–1938) — революционер, советский государственный деятель. Член ЦИК СССР 2, 6, 7 созывов, кандидат в члены ЦК ВКП(б) (1934–1937)

мая съезд принял специальную резолюцию «О национальных меньшинствах». В документе говорилось, «что деятельность Советов в национальных республиках и автономных областях должна получить еще большее развитие в смысле полного обеспечения повсеместно прав национальных меньшинств». Съезд поручал Центральному исполнительному комитету СССР «обеспечить полностью проведение соответствующих мер, как то: введение во все выборные советские органы представителей национальных меньшинств, в случаях значительной численности национальных меньшинств образование отдельных Советов с употреблением языков этих меньшинств, организацию школ и судов на родном языке и т. п.». Как подчеркивает К. С. Дроздов, этот документ положил начало массовому созданию национальных административно-территориальных единиц в РСФСР[355].

[306] РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 4–5.

[307] Єфремов С. О. Щоденники. 1923–1929. С. 242.

[308] Майстренко I. В. Історія мого покоління. Спогади учасника революційних подій в Українi. С. 204, 206.

[309] Там же. С. 205.

[310] Там же. С. 207.

[311] Відносини держави, суспільства і особи під час створення радянського ладу в Україні (1917–1938 рр.). Т. 2. Київ, 2013. С. 424. Раздел коллективной монографии «Національні меншини і влада» написан Л. Д. Якубовой.

[312] Про заходи забезпечення рівноправ’я мов і про допомогу розвитку української мови // Збірник узаконень та розпоряджень робітничо-селянського уряду України за 1923 рік. Харків, 1923. Вiд. 1. № 29. Арт. 435.

[313] Відносини держави, суспільства і особи під час створення радянського ладу в Україні (1917–1938 рр.). С. 424.

[314] Марчуков А. В. Украинское национальное движение. УССР. 1920–1930-е годы. Цели, методы, результаты. С. 208.

[315] Там же. С. 209.

[316] За цілковиту українізацію! Чому треба вивчати українську мову та як її треба вивчати. Дніпропетровск, 1929. С. 11.

[317] ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2249. Л. 35.

[318] Там же. Д. 2632. Л. 53.

[319] Там же. Л. 53об.

[320] Там же.

[321] Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 202.

[322] Там же. С. 202–203.

[323] Там же. С. 203.

[324] ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2016. Л. 1–4.

[325] ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 160. Л. 44.

[326] Там же. Л. 52 об. В 1926 г. вышла книга А. Хвыли «Национальный вопрос на Украине», в которой прямо указывалось, что «большинство рабочего класса на Украине было подвергнуто русификаторской политике; меньше эта политика проникла в крестьянство». См.: Хвыля А. Национальный вопрос на Украине. Киев, 1926. С. 21.

[327] Про виділення національних районів і Рад // Збірник узаконень та розпоряджень робітничо-селянського уряду України. 1925. № 6–7. Арт. 99.

[328] Материалы к докладу правительства Украины на второй сессии Центрального Исполнительного Комитета СССР третьего созыва. Харьков, 1926. С. 193.

[329] Якубова Л. Етнічні меншини в суспільно-політичному та культурному житті УСРР. 20-і – перша половина 30-х р. ХХ ст. Київ, 2006. С. 207.

[330] Постанова ВУЦВК і РНК УСРР «Про заходи забезпечення рівноправності мов і про допомогу розвиткові української мови». 1 серпня 1923 р. // Культурне будiвництво в Українській РСР: важливіші рішення Комуністичної партії і радянського уряду. 1917–1959. Зб. док. в 2 т. Т. 1: 1917–1941. Київ, 1959. С. 244–245.

[331] Якубова Л. Д. Нацiонально-культурне життя етнiчних меншостей України (20–30-тi роки): коренiзацiя i денацiоналiзацiя // Український iсторичний журнал. 1998. № 6. С. 28.

[332] В 1927 г. русским был окончательно присвоен статус национального меньшинства в УССР. См. подробнее: Борисёнок Е. Ю. Проблема русских национальных образований в политике партийного руководства УССР в 1920-е годы // Национальные меньшинства в странах Центральной и Юго-Восточной Европы: исторический опыт и современное положение / отв. ред. Е. П. Серапионова. М., 2014. С. 489–509.

[333] Якубова Л. Д. Нацiонально-культурне життя етнiчних меншостей України (20–30-тi роки): коренiзацiя i денацiоналiзацiя. С. 29.

[334] Мануілова К. В. Українізація партійного апарату в національних адміністративно-територіальних районах Південно-Західдного регіону Української РСР (1920–1930-ті рр.) // Наукові праці історичного факультету Запорізького національного університету. 2012. Вип. XXXII. С. 241.

[335] Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 221.

[336] Там же. С. 183–184.

[337] Якубова Л. Д. Мовна проблема та її місце серед етнокультурних проблем етнічних меншин УСРР (друга половина 20-х–30-і рр. ХХ ст.) // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. 2007. Вип. 16. С. 191–192.

[338] Дроздов К. С. Политика украинизации в Центральном Черноземье, 1923–1933 гг. С. 126, 127.

[339] Третий съезд Советов СССР. Стенографический отчет. М., 1925. С. 275.

[340] Там же. С. 275.

[341] Там же. С. 277.

[342] Там же.

[343] Там же. С. 278.

[344] Там же.

[345] Там же. С. 279–280.

[346] Там же. С. 280.

[347] Там же.

[348] Там же.

[349] Там же. С. 281.

[350] Там же.

[351] Там же. С. 282.

[352] Там же. С. 292.

[353] Там же.

[354] Там же. С. 316

[355] Дроздов К. С. Политика украинизации в Центральном Черноземье, 1923–1933 гг. С. 126–127.