В гостиной бушевал небольшой ураган. Злость и обида Бален метались по комнате вихрями острого хризолита и волнами темно-еловой горечи. Сама она сидела в кресле лицом к двери, выпрямившись и сжав губы.
— Ну? Ты пришла в себя? — фыркнула Баль, едва Шу переступила порог.
Шуалейда пожала плечами, бросила одежду на пол и опустилась в соседнее кресло.
— Пришла.
— Вот и хорошо. Давай я отнесу одежду, а потом ты его освободишь, — сказала Баль, вставая.
— Нет! Я…
Шу вскочила и нервно схватила первую попавшуюся рубаху, прижала к груди, словно кусок ткани мог как-то защитить ее от неприятного разговора.
Бален посмотрела на нее удивленно и сочувственно.
— Не надо самой. Ты принцесса, а не служанка. Кстати! Тебе не кажется, что сегодня не стоит оставлять Кая одного? После покушения он не в себе. А светлого шера я сама освобожу, ты не волнуйся.
Шу выдохнула, заставляя себя успокоиться и не трусить. Бален права, она зря забыла о Кае. А ведь скоро второе оглашение перед свадьбой. Надо срочно придумать план! Но перед глазами снова золотое сияние, растерянная улыбка…
— Отдай же! — Баль рванула у нее из рук рубаху.
— А? — Шу вздрогнула и потянула белый батист обратно.
— Да что с тобой! Тебя что, Бастерхази околдовал?
При звуке ненавистного имени растревоженные стихии забурили, закружились, и подспудный страх выплеснулся обрывками образов. Тающие в волшебном огне дома и человеческие силуэты; серебряный скорпион на черном алтаре; живое сердце, пульсирующее в колбе; мертвые алые глаза и разметавшиеся по траве седые волосы; падающая на траву земляничная корона Суардисов…
— Нет. — Шу встряхнула головой, отгоняя наваждение… нет, откладывая его в закрома памяти, рассмотреть и обдумать потом. — Никто меня не околдовал. Наоборот, я пришла в себя. Бален, я не отпущу Тигренка.
Баль выпустила рубаху и отступила на шаг.
— Почему?
— Потому что… — Шу запнулась, вздохнула и велела: — Сядь. Мне нужно тебе кое-что объяснить.
Пожав плечами, Бален села. Хмуро уставилась на Шу.
— Хорошо, я слушаю.
— Ладно, я… Мне нужен любовник. Мой собственный любовник, Баль. Не твой муж. И не чужой возлюбленный, как… Дайм.
— В смысле чужой? Он же влюблен в тебя, как мальчишка.
— В меня — как мальчишка, а в Бастерхази — как взрослый мужчина. Дайм сделал свой выбор. Еще тогда… — она скривилась, не в силах даже произнести имени Люкреса.
— Погоди… как? С чего ты взяла? Полковник не мог! — Бален вскочила, сжимая кулаки, метнулась к окну. — Он же светлый, а Бастерхази — чудовище! Полковник Дюбрайн никогда бы не стал доверять этому мерзавцу! Никогда! Ты ошибаешься.
— Я не ошибаюсь, Баль. Я видела их. Они… любят. Оба. Не меня… — закончила она совсем тихо.
— Шу… я не понимаю… — Баль подбежала к ней, присела на корточки перед креслом, взяла руки Шу в свои. — Что ты видела? Наверняка тебе просто показалось…
— Они светились так же, как вы с Энрике. Золото истинной любви. Тут захочешь, не ошибешься.
— Но… Я тоже видела! Вас с полковником Дюбрайном. И золото любви. Ты точно что-то путаешь.
— Не путаю, но это еще не все, Баль. Я не говорила тебе… я струсила, понимаешь? Я боялась, что если скажу, ты не поймешь, обидишься… решишь, что я предала тебя… но… Бастерхази, он… — зажмурившись для храбрости, Шу выпалила: — Он был моим любовником.
Бален молчала.