Водитель представился Карлом. Говорил он по-немецки и сказал, что путешествует по Намибии в одиночку на взятом напрокат автомобиле.
Карла пригласили к столу. Отказываться он не стал. О роде своих занятий Карл предпочел не распространяться.
Наибольшего взаимопонимания он достиг с Юрием Даниловичем Кокушкиным, поскольку из всех присутствующих Юрий Данилович был единственным, кто владел немецким языком в совершенстве.
Наблюдая за их беседой, Александр Борисович Турецкий не мог отделаться от мысли, что эти люди прекрасно друг друга знают.
«Вот как плохо не знать языков, — корил себя Александр Борисович. — Приеду в Москву, обязательно займусь».
Он смотрел на остальных товарищей и пытался определить по лицам, не кажется ли им то, что кажется ему.
Насколько он успел понять, Герасим Севастьянович Бровкин знал немецкий язык, да и бывший интерполовец Феликс Светланов наверняка знал.
Однако ни тот, ни другой не проявляли никаких признаков беспокойства или удивления. Впрочем, оба общались с Карлом исключительно по-английски, на который тот решил переходить при общем разговоре.
Единственным, кто, как показалось Александру Борисовичу, чувствовал себя несколько не в своей тарелке, был Витя Солонин. Наблюдая за ним, Александр Борисович заметил, что Витя намеренно старается не смотреть в сторону Юрия Даниловича. Однако, как показалось Турецкому, внимательно вслушивается в каждое произнесенное им или Карлом слово.
«Слушает так, как будто знает немецкий, — подумал Александр Борисович. — А хотя, С другой стороны, может, он его действительно знает? Я ведь никогда об этом не спрашивал».
После ужина решили прогуляться по окрестностям. За время, проведенное в машине, все слегка надоели друг другу, поэтому пошли не единым гуртом, а разбившись по парочкам. При этом каждый выбрал себе в собеседники человека, ехавшего в другой машине.
Когда Александр Борисович огляделся в поисках Солонина, с которым ему не терпелось остаться наедине, чтобы поделиться своими наблюдениями, он с удивлением обнаружил, что Виктора нигде не видно. Наверно, он уже ушел. Не было видно и Юрия Даниловича с Карлом.
Александр Борисович почувствовал даже легкую обиду и решил вообще никуда не ходить, а вместо этого лечь спать. Завтра предстояло преодолеть каменную гряду, а это, насколько он знал, было труднее, чем марш-бросок. Александр Борисович счел благоразумным выспаться.
Поднявшись рано утром, он обнаружил рядом с собой пустой спальный мешок Вити Солонина. Оказалось, что Виктор проснулся еще раньше и теперь сидел на камне недалеко от лагеря и рассматривал каменную гряду, которую им сегодня предстояло преодолеть. Машины Карла, как, впрочем, и самого Карла рядом с мотелем не было.
— Он еще вчера уехал, — пояснил Солонин. — Прямо в ночь. Мы ему предлагали переночевать, но он ни в какую. Сказал, что любит ездить на машине по ночной Африке при свете фар. Для этого и спит днем.
— Слушай, Витя, — спросил Александр Борисович, — а тебе вчера ничего не показалось странным? Ну этот Карл и то, как они общались с Юрием Даниловичем?
— Не знаю, — почесал ухо Солонин. — Мне вообще показалось, что он русский.
Преодоление каменной гряды отличалось от марш-броска по саванне только тем, что идти надо было не по ровной местности, а пробираясь между каменными завалами.
Развернуться в такой обстановке было негде, поэтому группа двигалась, вытянувшись в цепочку.
На этот раз Александр Борисович решил не идти последним, а пристроился в середине, сразу за Герасимом Севастьяновичем Бровкиным.
И тому была причина.
— В этих камнях водится много змей, — спокойно сказал Герасим Севастьянович, перед тем как группа вышла на маршрут. — Так что будьте аккуратней.
А как, спрашивается, быть аккуратней?
— А змеи ядовитые? — поинтересовался кто-то из региональных отставников.
— Разные. Но много и ядовитых. Поэтому руками их лучше не трогать.
Хотя Александр Борисович и не собирался трогать ядовитых и вообще никаких африканских змей руками, он на всякий случай занял место рядом с Бровкиным, который, как он помнил из рассказов Гожелинского, был большим специалистом по этим пресмыкающимся.
Сам Александр Борисович змей не любил. Более того, он их боялся. Даже безобидных ужей.
Где-то он читал, что инстинктивный страх человека перед змеями берет свое начало в печально известной истории грехопадения Адама и Евы. С этим заявлением, безусловно, можно было бы поспорить, но одно было несомненно — инстинктивный страх человека перед змеями имеет место быть.
Хотя, как и в любой ситуации, в наличии на данном испытании змей был свой плюс.
Впрочем, сам Александр Борисович подумает об этом, только когда каменная гряда будет уже позади.