На качелях XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А.М. Музафаров

Александр Несмеянов — студент естественного отделения физико-математического факультета МГУ.

ДЕТСТВО. ЮНОСТЬ. ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ

Генеалогия

Мой дед со стороны отца Василий Ефимович был сыном пономаря Ефима Ивановича[2] (фамилии у него не было), жившего в селе Ландех Владимирской губернии (Большой Ландех или Малый — не знаю)[3]. Какова была семья моего предка, семейные предания умалчивают. Знаю только, что у него был еще один сын — Дмитрий Ефимович, моложе Василия Ефимовича, и, как будто, дочь. По-видимому, Ефим Иванович был крайне беден, так как Василий Ефимович был обязан своим образованием некоему врачу Несмеянову, которому он был настолько благодарен, что принял его фамилию (это же следом за ним сделал и его брат Дмитрий).

Василий Ефимович (фото 1)[4] получил духовное образование, завершилось оно окончанием духовной семинарии[5]. По-видимому, вскоре по «рукоположении» и женитьбе он стал преподавателем в духовном училище в Суздале[6]. По крайней мере старшие дети его многочисленной семьи — старший сын Александр, умерший от чахотки студентом в Варшаве, в честь которого я и ношу свое имя, дочь Людмила (о ней еще будет речь) и второй сын — мой отец Николай — родились в Суздале. Жила семья при духовном училище в каменном здании, сохранившемся и доныне.

Дедушкина жена, мать моего отца, Ольга Андреевна, была урожденная Виноградова, несомненно, также «духовного» происхождения (фото 2). Ее брат, дядя отца, Петр Андреевич Виноградов, уже в начале века, а возможно и раньше, был московским жителем и главой семьи Виноградовых, очень друживших с отцовской семьей (фото 6). Петр Андреевич долгие годы был директором Московской гимназии, кажется той, на Лубянке, где теперь учреждение Комитета госбезопасности[7]. Бабушка, Ольга Андреевна, умерла от рака еще до моего рождения в молодом возрасте, ей было немногим за сорок[8]. Она родила шестнадцать детей, из которых выросли двенадцать. По воспоминаниям отца, который очень ее любил, она была затейницей, всегда веселой, бодрой, ни на что не роптавшей, стоически терпеливой русской женщиной. Этими качествами отличались и старшие сестры отца.

Деда Василия Ефимовича я помню в последний период его жизни — в г. Шуе[9], где он был протоиереем[10] и жил там, вероятно, более 30 лет, в доме с садом, спускающимся к реке Тезе. Это был высокий, худой, прямой, лишь чуть сутулившийся старик с большой седой бородой, со светло-серыми глазами, в отличие от коренных жителей Шуи, не говоривший на «о». Он был человек «высокого строя мыслей» (фото 1). Его не интересовали «мелочи жизни», быт, деньги, устройство, уют. Он любил, когда в Шуе у него собиралось его многочисленное потомство, но и любовь эта была несколько абстрактная. Живя в небольшой комнате верхнего этажа своего дома, он как бы витал над всеми, благословляя их с высоты. Впрочем, он был горяч, и мне запомнилось, например, гневное осуждение им болгар во время болгаро-сербской войны. Поскольку мне в то время было едва ли двенадцать лет, я не помню мотивов осуждения им за братоубийственную войну именно болгар, но ясно помню его горячность и слова — «болгары, болгары, как непокорные дети».

Трое старших детей Василия Ефимовича в Шуе уже не жили, они стали самостоятельными раньше. Следующее за ним мужское поколение — мои дядья Василий, Андрей, Сергей — жило во флигеле дедушкиного дома. По семейным преданиям у них временами скрывался от «вездесущего ока» тот или иной из местных революционеров и в числе их М.В. Фрунзе, бывший приятелем Андрея. Считалось, что в протоиерейском доме искать крамольников не придет в голову. А сам протоиерей, от которого все это делалось втайне, садясь с семьей за обед, спрашивал: «А тому снесли пообедать?». Впрочем, это относится к более раннему периоду. Насколько помню, я был последний раз в Шуе в 1913 г., а умер Василий Ефимович в тяжелом 1919[11]. И поехал к нему только папа, успевший проститься с ним.

После Суздаля и перед Шуей Василий Ефимович перевелся в качестве учителя (думаю «законоучителя», хотя не знаю точно) в учительскую семинарию г. Киржача Владимирской губернии[12]. В это время старшие дети уже стали молодыми людьми, отец мой был гимназистом-старшеклассником гимназии г. Владимира, затем студентом Московского университета. Отец рассказывал, как поразила его перемена природы при переезде из степного, лугового Суздаля в бескрайне лесной Киржач, как все здесь казалось (и так было до конца его дней) поэтично: и стоящая среди соснового бора семинария, домики которой были раскиданы на высоком берегу Киржач-реки, и вид через заливной луг на утопающий в садах город. Вероятно, немалое значение в этом поэтическом восприятии Киржача сыграли и расцвет молодости, и новые знакомства. Среди этих знакомств назову молодого врача Ивана Павловича Никольского, вскоре сделавшегося мужем старшей папиной сестры — Людмилы. Мои двоюродные братья и сестры, их дети, были моими спутниками в детстве и молодости.

Познакомился отец и с семьей лесничего Данилы Антоновича Рудницкого и его жены Антонины Иосифовны и был репетитором их дочери Людмилы, впоследствии моей матери. В то время ей было лет десять. Данила Антонович Рудницкий (фото 5), уроженец Волынской губернии, по-видимому, из обрусевших поляков, сын аптекаря, получил образование в Петровской лесной академии (ныне Тимирязевская сельскохозяйственная академия) в Москве. Его жена Антонина Иосифовна, в девичестве Осинская (фото 5), была сиротой — приемной дочерью Осинских; она была чистокровной полькой. Моя мать — старшая из их детей — родилась в Москве, во время студенчества деда. По окончании академии он получил назначение в Киржачское лесничество и прожил в Киржаче всю свою недолгую жизнь. В Киржаче же родились и другие его дети, сестры и братья моей матери, в порядке старшинства — Варвара, Владимир, Наталья и Ольга, которая была старше меня лишь на четыре года и долгое время была подругой моего детства.

Первые годы замужества бабушка моя не говорила по-русски, и в семье язык был польский, так что первый язык моей матери был польский, который вскоре был заменен на русский, а польский был начисто забыт ею. Да и бабушка, прожив десятки лет в русском окружении, почти забыла разговорный польский язык, хотя еще читала иногда по-польски и сохранила в произношении польское «л», похожее на «у», передав его из детей одной Наталье. Брак Данилы Антоновича и Антонины Иосифовны Рудницких был результатом страстной любви. Жизнь их, однако, не назовешь счастливой.

Приехав в Киржач и начав лесоустроительные работы в казенных и частновладельческих лесах, Данила Антонович зарекомендовал себя дельным работником, и много лет спустя приходилось слышать, что он лесоустройством своим оставил по себе хорошую славу. Материальные условия жизни, несмотря на растущую семью, были бы неплохи, если бы не особенности деда, о которых ниже. Так, через десяток лет он смог купить у купца Стукачева тот дом, в котором он сначала снимал квартиру (это было в 90-х годах). Этот дом и до сих пор принадлежит наследникам бабушки, и с ним у меня связано много детских воспоминаний.

Однако дед оказался плохим семьянином — деспотом, кутилой, любителем собрать у себя и угостить разношерстную компанию, вне зависимости от наличия в доме денег. Бабушка была существом кротким, любящим и подчиненным. Кроме того, у деда был широкий размах, покупал он все, что приходилось, — керосиновые лампы, люстры, даже экипажи в массовом количестве, не сообразуясь с надобностью. С детьми был строг и заставлял их (отнюдь не в педагогических целях) чертить свои лесоустроительные планы. По-видимому, он мало интересовался личностями своих детей. Был он также домашним изобретателем, не чужд был химии, и это именно в его сарае, роясь в старых книгах году в 1912, я нашел учебник химии Рихтера[13], сыгравший в моей жизни существенную роль. Изобретал он что-то относящееся к огнестрельному оружию, не то ружье, не то порох — изобретательство, окончившееся взрывом.

Умер дед году в 1904 или 1905, так что я, хотя и помню его, но как бы сквозь дымку, лишь немногие моменты. В семье он оставил недобрую память, и мама моя часто в меня вглядывалась с боязнью обнаружить сходство со своим отцом. Кутила и тиран из меня не вышел, а в химии какие-то точки соприкосновения, по-видимому, обнаружились. Мне кажется, что и во внешности, особенно когда я стал толстеть и лысеть, выявилось отдаленное сходство (сужу по портрету). Но вообще я похож на свою мать. Отец мой, которому ничто не было так чуждо, как легковесное осуждение кого бы то ни было, припоминал в порядке курьеза, а не осуждения, как Данила Антонович ему говорил в порыве дружеской откровенности: «Какие мы мужчины благородные! Сколько мы народу кормим!» Этот толстый, лысый, с опущенными усами, среднего роста человек с типичной наружностью славянина с родины Короленко умер, не дожив до 50 лет.

После смерти мужа бабушке пришлось работать. Она получила место кастелянши (ведающей бельем) в Киржачской городской больнице и долгие годы работала там. Всю свою любовь она перенесла на своих пятерых детей, особенно на старшую — мою мать, и младшую — Ольгу. Крохи перепадали и нам внучатам. Начиная примерно с 1908 г. бабушка жила в своем доме одиноко — старшие дочери Людмила и Варвара были замужем и жили вне Киржача, Владимир, став студентом МГУ, лишь в старости вернулся на жительство в отчий дом, Наталью и Ольгу удалось устроить в московские институты «для благородных девиц». Лишь летом дом оживал: и дети, и появившиеся внуки съезжались в Киржач.

Что же представляла собою моя бабушка — в пожилом возрасте маленькая женщина с несколько расплывшейся фигурой, с точеными чертами смуглого лица, освещенного большими лучистыми карими глазами? Как ни любила она детей, для которых была готова на любые жертвы и которых с нетерпением ждала, только и живя этим ожиданием, но переехать и жить в нашу семью, где было достаточно места, средств и теплоты, она не соглашалась. Она предпочитала быть независимой даже тогда, когда началась старческая неразбериха в мыслях, когда она уже путала детей и внучат и вообще не очень различала людей. Для нее в основном в это время люди делились на две категории: родные, милые, приятные и чужие. К последним отношение было холодно-официальное. К первой категории относились дети, внуки и правнуки. Из правнуков, впрочем, родились при ее жизни только мои Оля и Коля, и этих правнуков она путала постоянно то со своими внуками, а то и с детьми.

Была у нее еще одна любопытная, так сказать национально-классовая, черта, назовем ее антидемократизм. В ее сознании резко были противопоставлены, с одной стороны, люди ее круга, с другой — «низшие», все «эти» крестьяне, соседи-мещане, прислуга и т. д. Это различие сказывалось и в тоне разговора. Особенно я это почувствовал, когда мы приехали на лето в Киржач и привезли с собой моего друга — воспитанника Бахрушинского приюта Леонида Соколова, мальчишку, как и я, лет двенадцати. Он, конечно, по бабушкиной классификации относился к плебейской категории, и тон (возможно, едва заметный, но резавший мне ухо и душу) был соответствующий. Вероятно, это был немалый элемент, способствующий демократизации моего воспитания. Вообще «воспитание от противного» имеет вряд ли меньшее значение, чем воспитание примером.

В семье деда В.Е. Несмеянова вопрос о демократизме стоял совершенно иначе. Прислуга была равноправным членом семьи. Многочисленное (16 человек) потомство, рождавшееся чуть ли не каждый год, невозможно было выходить одной матери, и поэтому «нечетные дети» выхаживались и выращивались матерью, «четные» — нянькой Настасьей на равных правах. Эти «четные» так на всю жизнь Настасьи и оставались ее любимчиками. Впрочем, это я знаю лишь по рассказам.

Не знаю точно, когда произошло переселение Несмеяновых из Киржача в Шую. Знаю лишь, что Шуя не была и не стала для моего отца родным городом. Гимназистом он в течение учебного года жил во Владимире, с первых шагов в гимназии став самостоятельным и зарабатывая репетиторством на жизнь (он решил после духовного училища перейти не в духовную семинарию — обычный, так сказать, естественный путь, а в гимназию и держал экзамен, начав гимназический путь не с первого, а, возможно, с четвертого класса). В Шуе же бывал лишь гостем на каникулах, которые делил между Шуей и Киржачем. После гимназии, которую окончил с золотой медалью и с занесением его имени на мраморную Доску почета, он поступил в Московский университет и опять, я думаю, свободное время охотнее отдавал Киржачу, чем Шуе.

По окончании университета отец мой осуществил давно задуманный план «идти в народ» (о чем ниже) и занял место народного учителя в селе Бушове[14] Тульской губернии, летом навещая Киржач, где, напомним, жила его старшая сестра Людмила со своим мужем И.П. Никольским и его подрастающая ученица Людмила Рудницкая (на десять лет моложе него), которая стала синеглазой красавицей с тонкими чертами лица, была живой и подвижной (фото 4). Осенью 1898 г. состоялся их брак в церкви погоста Заболотье в одном-двух километрах от Киржача. Отцу, около десяти лет учительствовавшему в Бушове, пришлось найти работу, более обеспечивающую будущую семью. Он стал служащим Московской городской управы (фото 3). Молодая пара сняла скромную квартиру, кажется в Токмаковом переулке. 28 августа старого стиля (9 сентября нового стиля) 1899 г. родился я. Это произошло уже в квартире, снятой родителями в одном из переулков вблизи Курского вокзала. Родильными домами, если они и были, тогда обычно не пользовались. Когда мне было около двух лет, в жизни нашей семьи произошла перемена, во многом определившая ее жизнь на ближайшие пятнадцать лет. Папа получил и принял предложение быть директором вновь открываемого городского сиротского приюта имени братьев Бахрушиных[15]в Сокольниках. Мои первые воспоминания и относятся к этому новому месту нашей жизни, наряду с Киржачем, ставшим моей маленькой родиной.

Этот Бахрушинский приют[16], который в детских воспоминаниях моих, а также моих двух братьев и особенно сестры рисуется как истинный рай (фото 8), был расположен на участке Сокольничьего леса размером в десять гектар, примыкавшем с запада к линии Ярославской железной дороги на уровне четвертого километра и отграниченном с севера продолжением 3-го Сокольничьего просека за линию той же железной дороги. С юга забор отгораживал его от леса, а с запада — от Алексеевской водокачки[17], подававшей воду из Мытищ в ныне не существующие Крестовские водонапорные башни. Сейчас в зданиях бывшего Бахрушинского приюта находится издательство «Мир», выпускающее переводную научную литературу[18]. Но 10 га парка сильно урезаны наступлением Северной железной дороги[19], а парк, заботливо и любовно разбитый и взращенный отцом, исчез, остались только старые липы на главной въездной аллее. Как и во всех Сокольниках, исчезла главная их краса — вековые гиганты сосны. Когда наша семья, состоящая из трех человек, поселилась в Бахрушинском приюте, там стоял (и сейчас стоит) при въезде трехэтажный кирпичный жилой корпус[20], в глубине — церковь[21] и вокруг нее шесть одноэтажных домиков с террасами[22] — жилье воспитанников, постепенно заселявшееся принятыми сиротами. Расположенный напротив жилого корпуса, справа от въезда, большой трехэтажный школьный корпус[23] и мастерские планировал и строил мой отец уже на моей памяти. Там-то теперь и помещаются редакции и типография издательства «Мир»[24].

Что окрашивало в радужные краски жизнь в приюте не только для нас, но и для воспитанников? (Среди них у меня было много приятелей, с некоторыми, немногими из которых я встречался на протяжении последующих десятков лет и которые льнули к нашей семье именно из-за детских воспоминаний.) Жизнь в чудесном парке, окруженном обширным Сокольничьим парком, смыкавшимся с Лосиноостровским лесом, Богородским, Ростокиным, Останкиным и далее Свибловым, Медведковым. Каждое из этих мест тоже было зеленым царством: то строгим бором, то вековой дубравой, то березовой рощицей, связанными водной артерией — Яузой, тогда чистой рекой, в которой мы любили купаться. И постепенное расширение территории — от папиного садика до всей площади приюта, затем до всех Сокольников, а затем летом, с помощью велосипеда, а зимой с помощью лыж — и до Медведкова и дальше. И игры — от пряток, мяча, лапты, бабок и городков до обширных сражений летом на рапирах (из орешника) по всем Сокольникам, зимой — в снежки, с постройкой крепостей из снега. На рождественские праздники — елка дома, елки у знакомых и, наконец, огромная елка со всякими затеями для воспитанников и всех ребят приютской территории.

Семья директора приюта, мало-помалу разраставшаяся, поместилась в третьем, верхнем, этаже того кирпичного жилого корпуса, с которого я начал описание приюта. Квартира была обширная — восемь комнат, не считая кухни, прихожих и т. д., из них две огромные — метров по сорок. Было можно вволю побегать и поиграть. Я сказал «с разрастанием семьи», однако на первых порах ее преследовало несчастье: две следующие за мной сестры погибли в младенчестве — одна родилась с суженной аортой, другая — с неполноценным мозгом. Лишь после их смерти, через пять лет после меня, родился брат Вася, еще через четыре года — в 1908 г. — сестра Таня и, наконец, в 1911 г. — брат Андрей.

Мои родители

Образы моих отца и матери будут вырисовываться лишь постепенно, по мере написания этих воспоминаний и в меру моего уменья.

Мать моя родилась в июне 1878 г., как уже было сказано, в Москве и еще в самом раннем возрасте оказалась с родителями в Киржаче. Она получила среднее образование во Владимирской женской гимназии (в Киржаче в ту пору и много лет спустя не было средних учебных заведений) и после нелегкой жизни дома, тотчас по окончании гимназии, уехала из дома, поступив учительницей в какое-то глухое село, местоположение и название которого я забыл. Учительствовала она там вряд ли более двух лет, так как осенью 1898 г. двадцати лет от роду уже вышла замуж.

Как можно видеть на фотографиях того времени и как я сам помню в свои восемь лет, мама была редкой красавицей, скорее польского, чем русского типа, она очень похожа на одну из мадонн Рафаэля. По-видимому, она уже тогда обладала известной независимостью и самостоятельностью, как показывает ее отъезд в дальнюю неизвестную деревню против воли ее деспотического отца. Жизнь с папой не давала оснований для проявления этих черт ее характера, так как это была жизнь полная любви, гармоничности и счастья. В семье, конечно, папа всецело играл роль головы. Играла ли мама роль шеи? Этого, во всяком случае, нельзя было заметить.

В первые годы жизни в Москве, в приюте, маму, очевидно, целиком поглощали маленькие дети и их болезни. Она и сама была не очень крепкого здоровья. Одно время у нее подозревали туберкулез. Дифтерией она болела вместе с нами. Период 1906–1909 гг. я вспоминаю как время моей уже осознанной безграничной любви к маме и боязни за нее. У меня был в папином садике любимый большой дуб, на который я мог легко взбираться — так были расположены ветки (я и сейчас помню их расположение). Там, на высоте, на развилке из трех веток, я сидел, с мучительным беспокойством ожидая маму, уехавшую зачем-то в город.

[2] Ефим Иванович — пономарь Богородицерождественской церкви села Нижний Ландех Гороховецкого уезда Владимирской губернии.

[3] Во Владимирской области (до 1929 г. — Владимирская губерния) находятся села Верхний и Нижний Ландех.

[4] См. главу «Фотоиллюстрации» — прим. ав. fb2.

[5] Василий Ефимович в 8 лет поступил в Шуйское духовное училище, которое закончил в 1852 г. Затем учился во Владимирской духовной семинарии (1852–1858 гг.).

[6] В 1863 г.

[7] Здание на Лубянке было основным зданием органов государственной безопасности РСФСР и СССР с 1919 по 1991 г. В настоящее время входит в комплекс зданий Федеральной службы безопасности России на Лубянской площади (дом 2).

[8] Ольга Андреевна умерла в 1892 г., через 3 года после приезда семьи в Шую. В 1908 г. рядом с матерью был похоронен трагически погибший Андрей Васильевич Несмеянов, студент Московского университета.

[9] Шуя — город в Ивановской области. Расположен в междуречье рек Волги и Клязьмы. Через город протекает река Теза, приток Клязьмы.

[10] С 1889 г. был протоиереем Шуйской Крестовоздвиженской церкви. Крестовоздвиженская церковь была построена в 1693 г., в 1937 г. закрыта. Снесена колокольня, часовня, церковные лавки. Сейчас городские власти пытаются добиться признания Крестовоздвиженского храма объектом культурного наследия федерального значения и восстановить его.

[11] Похоронен был близ Крестовоздвиженского храма, рядом с могилами жены и сына. Кладбище сейчас не существует.

[12] В 1880 г.

[13] Рихтер В. Учебник неорганической химіи по новѣйшим воззрѣниям. Лейпциг. (Учебник сохранился, находится в музее А.Н. Несмеянова в ИНЭОС РАН, но без страниц с выходными данными. Судя по тексту, это либо второе, либо третье издание, которые вышли в промежутке между 1874 (год первого издания) и 1880 (год четвертого издания) годами).

[14] Бушово — село в 12 км севернее Тулы.

[15] Бахрушины — династия московских предпринимателей, меценатов, коллекционеров.

[16] В 1896 году братья Александр и Василий Бахрушины пожертвовали 600 тыс. рублей на устройство в Москве, в Сокольничьей роще (ныне — 1-й Рижский пер.) бесплатного детского приюта для мальчиков православного вероисповедания, покинутых родителями. Он назывался «Московский городской приют имени братьев Петра, Александра и Василия Бахрушиных». По проекту архитектора В.В. Лебедева был выстроен детский городок из шести отдельных домиков на 20–25 человек каждый. Центром приюта была церковь Живоначальной Троицы. Действовал с 1901 по 1918 г.

[17] Старая часть Алексеевской водокачки построена в 1830 г. в селе Алексеевское (впоследствии эта часть была снесена). В границы Москвы Алексеевское вошло в начале XX в.

[18] Издательство было признано банкротом в 2008 г. и находится под внешним управлением.

[19] Скорее, строительством пятиэтажных домов для сотрудников бывшего издательства «Мир» (сведения получены от И.М. Манохиной, члена ассоциации экскурсоводов города Москвы, председателя краеведческого клуба «Доброхот(д)» Алексеевского района).

[20] В настоящее время дом находится в аварийном состоянии.

[21] Храм Живоначальной Троицы (1-й Рижский пер, д. 2, стр. 7) построен в 1901 г. по проекту архитектора В.В. Лебедева и освящен в 1903 г. В 1929 г. храм был закрыт. В 1999 г. передан церкви. В 2000 г. в нем возобновилось богослужение.

[22] К 2015 г. осталось только четыре домика, на месте двух был построен многоэтажный дом.

[23] Выстроен в 1907 г. по проекту архитектора Н.Н. Благовещенского. Первоначально дом был двухэтажным, с цокольным этажом. Третий этаж был надстроен позднее (сведения получены от И.М. Манохиной).

[24] См. примечание 2 на с. 24.